Не говоря ни слова, Дамиано отворачивается, одной рукой двигает сковороду на плите, другой переворачивает что-то в кастрюле, и я успеваю рассмотреть его широкую спину под рубашкой, упругие ягодицы под брюками от костюма, слегка расставленные ноги, гордую осанку , которая всегда характеризует его, что бы он ни делал. Беру ещё одну панеллу , подношу ко рту , жую, и в мгновение ока я оказываюсь с ним на пляже, делюсь едой навынос, любуюсь закатом, ветер предвещает конец лета, а его рука обнимает меня за плечи.

«— А если ты влюбишься в другую?

— Я не полюблю другую.

— Но что, если это случится?

— Не случится.

— Как можешь так говорить?»

— Не ешь их все, — говорит Дамиано, и я отшатываюсь от воспоминаний. Я меняю положение на табурете, когда он поворачивается, чтобы взять филе тунца.

— Людовика, я вижу тебя, даже если стою спиной, — говорит он, и только в этот момент я понимаю, что за плитой на стене есть стальная пластина, в которой отражается образ разгорячённой меня. Я поджимаю губы, беру свой бокал и встаю. В своём дизайнерском спортивном костюме розового цвета я прогуливаюсь вокруг кухонного острова под пристальным взглядом Дамиано и вдруг чувствую себя львом в клетке, которого дрессировщик готов укорить.

— Скажи, что ты делаешь с этим? — спрашиваю я, намекая на рыбное филе, и он улыбается.

— Филе нужно массировать, только тогда оно будет таять во рту , — говорит тихо, приближаясь ко мне и не переставая водить руками между волокнами рыбы. — Капелька масла, а затем много-много самоотдачи, — продолжает он. — Кулинария, как и любовь, Людовика, бесконечная череда предварительных этапов, каждый из которых важен для конечного успеха, — убеждённо говорит он, прежде чем вымыть руки.

Господи, я чувствую, что ненавижу его ещё больше!

Я облизываю губы, что он не пропускает , и, наблюдая за медленными движениями его руки, понимаю, что мне хочется оказаться на месте этого проклятого куска рыбы. На столешнице этой кухни, обнажённая, под его умелыми прикосновениями. Его голодный рот на мне, его умелые руки касаются меня повсюду , удовольствие разжигает мой живот. Я резко отвожу взгляд.

В нём не осталось ничего от того паренька, которого я знала. Мужчина, который сейчас передо мной, по вкусу напоминает те греховные продукты-афродизиаки, которые вызывают желание попробовать, а попробовав, виртуозно щекочут вкусовые рецепторы, сразу оставляя вас сиротой прекрасных ощущений. Я должна ненавидеть его, а вместо этого жажду . Должна оттолкнуть, а вместо этого приближаюсь, задаваясь вопросом, со сколькими женщинами он был, скольким из них готовил, скольких из них он заманил в клетку своим мастерством соблазнения.

«Ты не исключение, Людовика, и ты это знаешь. Помнишь, что произошло?»

Делаю глоток вина, притворяюсь, что выше всего этого, и поворачиваюсь к тёмной части кухни. Сад снаружи освещён фонарями, и игра света и тени чертовски красива, как и он сам, в конце концов. Что я могла ожидать от такого мужчины, как Дамиано, если не всего этого? Эстетическое совершенство, связанное с его дикой красотой, коренится в чём-то инстинктивном и опасном.

Позади меня раздаётся шипение сковороды, и вскоре мои ноздри наполняются великолепным ароматом. Запахи моей земли, заключённые в блюде, трогают меня до глубины души, заставляя трепетать внутри. Жизнь в США была мучительным изгнанием.

Я допиваю вино, наблюдая за искусно подсвеченными оливковыми деревьями в саду, и потираю кутикулу большого пальца. Я знала, — приезжать сюда было неправильно. Переживать всё это заново, испытывать те же эмоции, что и раньше, как и присутствие рядом со мной того, кто был моим палачом, разрушает меня. Я собираюсь повернуться и вернуться в свою комнату , когда чувствую присутствие Дамиано позади себя. Его тепло на моей спине, в стекле отражение нас двоих рядом друг с другом. Его дыхание щекочет мою кожу , тревога, смешанная с возбуждением, заставляет меня дрожать. Я перестаю дышать.

Одним пальцем Дамиано перебирает мои волосы, которые соскальзывают по шее до ключиц, медленно, так нежно, что я закрываю глаза.

«Держись. Он устанет от этого. Устанет и оставит тебя на произвол судьбы, как в парке аттракционов».

— В следующий раз, когда захочешь куда-нибудь пойти, скажи мне, — бормочет он. Его низкий голос наполнен чем-то, что я не могу расшифровать, и вибрирует внутри меня, как тёмная музыка. Я ничего не отвечаю, все нервные окончания моего тела сосредоточены на его пальце, которым он всё ещё касается меня. — Тебе ничего не запрещено, Людовика, но ты должна дать мне возможность защитить тебя, — добавляет он.

Дамиано прикасается ладонью, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Я откидываю голову назад, не в силах контролировать тяжёлый вздох. Его ладонь остаётся на мне, разжигая под кожей яростное желание отпустить себя, и когда я уже собираюсь повернуться к нему , чтобы сделать самую безумную вещь из всех возможных, Дамиано отдёргивает руку, наклоняясь к моему уху .

— А теперь иди и поужинай, — говорит он шёпотом.