Плавными движениями он делает надрез вдоль брюха рыбы, затем переходит на другую сторону и, дойдя до хвоста, выдёргивает нож, крепко вставляя его в разделочную доску . Я вздыхаю. Дамиано вытирает испачканные руки о кухонное полотенце, берёт бутылку белого вина, наливает немного в бокал, который держит за длинную ножку . Он поднимает его, рассматривает вино на свету , поворачивая внутри.

— Ты на всю ночь хочешь остаться там или собираешься войти и поесть? — мрачно говорит он, поворачиваясь ко мне спиной.

Я вздрагиваю, не думала, что он меня заметил, но вместо этого... Дамиано всегда в курсе, всегда всё видит, всегда всё знает . И хотя видеть его таким, безумно сексуальным с аурой опытного шеф-повара, очень волнительно, в то же время это меня раздражает .

Ненавижу его пассивно-агрессивный способ одурманивания моих чувств, заставляющий смотреть на него так, будто он и есть всё, а я — лишь часть посредственности, которая его окружает .

Его глаза впиваются в мои, рубашка распахивается шире, цепочка с крестом, принадлежавшая Дону Розарио, мерцает под светом лам-прожекторов, расположенных сверху .

Не отвечаю на его идиотский вопрос, решив не доставлять ему удовольствия, которого заслуживает . Я приближаюсь, переведя взгляд на затемнённую часть кухни.

Свет направлен только на Дамиано, будто эта кухня — сцена, точное отображение того, чем в конечном итоге является его жизнь.

— Почему эта музыка? — спрашиваю я.

— Ты хочешь спросить меня именно об этом?

Я сажусь на табуретку , глядя на всё, кроме него.

— Наверное, да. — Я пожимаю плечами, терзая кутику. Дамиано подносит бокал к моему носу.

— Выпей и скажи, если понравится, — приказывает он и возвращается к рыбе.

Я беру бокал, подношу к губам, но теперь, когда взгляд Дамиано больше не обращён на меня, я возвращаюсь к наблюдению за ним. Мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он умелыми движениями разделывает рыбу . Я покатываю вино по нёбу , но почти не обращаю внимания на вкус. Огромные, опытные, но заботливые руки Дамиано снова пробегают по розовой плоти рыбы. Создаётся впечатление, что он массирует её, прикасается к ней, словно это другая плоть, другое тело. Сантиметр за сантиметром, волокно за волокном с тщательной заботой и страстью. Дамиано снова берёт нож, поворачивает его между пальцами, отмечает кончиком большого пальца точку , а затем приближает острое лезвие. Разрез чистый и точный.

— Надеюсь, рыба тебе понравится, — тихо говорит он, беря филе и раскладывая на ладони левой руки, а пальцами правой — разминая.

— Д-да. — Мой голос звучит хрипло.

Дамиано смотрит на меня.

— А это?

Я выпрямляю спину , застигнутая врасплох.

— Ч-что?

Он оставляет филе, вытирает руки, берёт свой бокал и наполняет его наполовину .

— Вино, Людовика, — уточняет он.

«Кретинка! О чём, по-твоему , он спрашивал?»

Я кашляю.

— Ах да. Х-хорошее.

Он внимательно смотрит на меня, потом подходит и наклоняет голову набок. Между нами кухонный остров.

— Просто хорошее?

— Эм, отличное.

— Гм.

— Это твоё? — спрашиваю я, не переставая смотреть на него.

Массивные грудные мышцы под одеждой, сильные пальцы, заметные вены на тыльной стороне рук. Хищный взгляд. Его татуировки, которые хочу исследовать одну за другой.

— Конечно. А чьё оно должно быть?

Чувствую себя идиоткой.

— Да, разумеется. — Я опускаю взгляд, краем глаза замечая, как долгий момент он молча наблюдает за мной.

— Где все? — спрашиваю я, чтобы развеять неловкость.

— Вышли прогуляться.

Я поднимаю бровь.

— Смело с твоей стороны, — делаю ещё более идиотское замечание. Что за шутки я отпускаю!

Дамиано, похоже, не обращает внимания на мой идиотизм, подходит к плите, достаёт что-то из кастрюли, раскладывает всё по тарелкам и поворачивается, наклоняясь над островом.

— Попробуй, — предлагает он, но когда я протягиваю руку , чтобы взять кусочек еды, Дамиано отодвигает от меня тарелку . — Это, — бормочет он, протягивая ко мне руку, имея в виду то, что держит между пальцами.

Пару раз моргаю, музыка в стиле танго, хоть и изменилась, продолжает неустанно окутывать нас, и я краснею, когда понимаю, что должна есть из его рук. Инстинктивно я увлажняю губы, затем, смутившись, придвигаюсь ближе, открываю рот и позволяю Дамиано накормить меня. Панелла. (Прим.пер: лепёшки из тутовой муки). Вкус моего детства взрывается у меня во рту , как великолепная мелодия ароматов, пока я спокойно жую под его тёмным взглядом. Однако на поверхность всплывают не только воспоминания. Есть ещё что-то, что я не хочу испытывать прямо сейчас.

— Вкусно, — вздыхаю я, и он дарит мне одну из тех убийственных улыбок, которые я так люблю, но в то же время ненавижу из-за их власти надо мной. Я ловлю себя на том, что сжимаю бёдра, чёрт бы его побрал.