— Я забрал у вас как минимум пару миллионов. Даже не думай, что ты жила

обычной жизнью. Родители должны были тебя защитить.

— У меня был небольшой сберегательный счёт со специальным предложением на

обучение в колледже, но вы забрали и это у нас.

— Он был оформлен не на твоё имя, а на имя твоей матери. — Значит, продолжайте придираться к моей матери и её мужу , а не ко мне. Верните

мне эти деньги.

— Забудь.

— Вы отвратительно богаты!

— Ты снова прибегаешь к социальной ненависти. Я отвратительно богат, но я

сделан из того же материала, что и ты.

— Я сделана из чувства вины, уважения и любви к себе. — Чувство вины меня почти не касается, и уж точно не влияет на меня, пока я сплю

на матрасе, набитом стодолларовыми купюрами.

Я подняла бровь. Не знаю почему , но его слова совсем не казались убедительными.

Картины в его квартире, это желание не соответствовать общепринятым нормам, а потребность быть провокационным… Его жена родилась в богатой семье, но Стрэнджер постоянно подчёркивал, что сам происходит из скромной семьи. А ещё были знаменитые пятидесятидолларовые чаевые, которые Стрэнджер давал тому , кто доставлял молочные коктейли, которые на самом деле не были молочными коктейлями, и одежда, которую часто носил, — вся в пятнах и потёртостях. Мужчина определённо не хотел выглядеть как типичный миллионер.

Казалось, Стрэнджер ненавидит деньги, хотя и говорил обратное. И в этот момент я вспомнила парня в такой же грязно-коричневой парке, который

спас меня от наркоманов.

Он следил за мной. Меня спас Стрэнджер?

И он сделал это не раз: когда я потеряла сознание, когда опротестовал моё

увольнение и, наконец, в подземном переходе.

Это определяло его больше, чем казалось. У Стрэнджера имелась совесть, и он был довольно твердолобым. — Что такое? — спросил он, словно чувствовал, что его изучают. — Ничего.

Я села на скамейку , устав от проливного дождя, но как можно дальше от него. — Предупреждаю тебя, Кеннеди, что бы ты ни задумала против меня, забудь,

потому что это не сработает .

50

185 день моей снисходительной трезвой жизни. Знаете, доктор, я только сейчас понял, что никогда не рассказывал вам о своём

отце. Вы, наверное, уже отметили это упущение в своём блокноте в переплёте из слоновой кожи, поэтому я предвосхищаю, удивив вас.

Ну, что я могу сказать? Он был рабочим, сыном рабочих, которые были сыновьями

рабочих, которые были сыновьями рабочих.

Возможно, поэтому, когда дело доходило до гнева , он был самым

раздражительным из всех.

Он был весёлым, страстным, эгоцентричным человеком. Ввязывался в драки так

же легко, как и заводил друзей; в Бристоле его знали все.

Он и моя мать поженились, когда им было всего восемнадцать, но я родился много

лет спустя, так что я точно не результат случайной связи.

Они любили друг друга по-своему. Они любили меня по-своему .

Что, по их мнению, было правильным. Я не помню, чтобы отец когда-либо меня обнимал, он даже ни разу меня не ударил,

несмотря на свою жестокость. Когда вечером отец приходил домой, он спрашивал меня, всё ли в порядке, и когда он умер, мне не хватало этого вопроса, как воздуха.

«Эй, всё в порядке?»

Я всегда отвечал «да», потому что это действительно было «да».

Однажды в школе я получил недельное отстранение. Настоятельница вызвала

отца, и он явился в своей грязной рабочей униформе и с сердитым видом. Отец сел рядом со мной, пока эта стерва перечисляла все мои проделки и читала нам лекцию о последствиях и ответственности. Он не сказал ни слова, не защищал меня, не нападал на меня. Однако, когда мы уже сидели в машине, и отец заводил двигатель, он обозвал меня идиотом. Не за то, что я сделал, а потому что монахини меня поймали.

«Тебя поймали эти близорукие пятидесятилетние, похожие на моржей, ты

заслуживаешь пару пинков под зад», — сказал он… или что-то в этом роде.

Думаю, это многое говорит о том, каким был мой отец и какими ценными

оказались для меня те несколько слов, что он посвятил мне. После этого не попадаться стало для меня догмой по жизни.

Если бы он только посоветовал мне не слишком доверять... может, я бы сейчас не

оказался в этой передряге.

Не думаю, что наши отношения изменились бы, если бы он пережил тот

сердечный приступ; скорее всего, у нас остались бы такие же отношения. Звонок раз в месяц или около того, может, несколько рождественских праздников, проведённых вместе.

В целом, такие же отношения, как у меня с матерью. Мы бы точно не стали заказывать на бранч бейглы с авокадо и лососем. И потом, что такое бранч, если не завтрак человека, который целыми днями ни

хера не делает?