— Как я тебя понимаю. Я тоже вынужден говорить о вещах, с которыми не хочу сталкиваться. Думаю, то, что мы окажемся в одной лодке, пойдёт нам на пользу .

— Я не в одной с вами лодке, мистер Стрэнджер.

— Это «мистер Стрэнджер», произнесённое сквозь зубы, маскирует оскорбление, верно?

Да, это определённо было оскорбление.

— Твоё молчание также означает «да». Знай, ты можешь свободно оскорблять меня вслух, или прекратить с этим мистером Стрэнджером и называть меня по имени. Риторика — это искусство тех, у кого нет яиц.

— А вы мужчина, полный смелости… — поддразнила я.

— О, мои яйца переполнены смелостью. Вернёмся к нам, чему ты неправильно придавала значение?

— Хотите, чтобы я вам сказала, и вы сможете использовать это против меня?

— У меня и так достаточно оружия против тебя, мне больше не нужно.

Конечно, как верно. Я не собиралась повторять ту же ошибку , поэтому упрямо молчала.

— Что случилось с твоими старыми друзьями?

Я молчала.

Он зацепил вилкой порцию яиц и положил в рот .

— Понимаю, наверное, они исчезли, когда у тебя ничего не осталось. Ты должна поблагодарить меня, теперь ты знаешь, с кем имела дело.

— Поблагодарить вас? Мне стоит вас благодарить? — выпалила я.

— Предпочитаешь оставаться рядом с такими людьми?

— Я бы предпочла продолжать жить своей жизнью. Мне бы хотелось иметь заботливую мать, которая обнимала меня по утрам, а когда мне было грустно, готовила мне бейгл с лососем и авокадо, и каждый вечер перед сном говорила мне, что любит меня. Мне бы хотелось спать в тёплой постели, в районе, где я не рискую быть ограбленной каждый раз, когда выхожу из дома. Мне бы хотелось иметь что-то большее, чем джинсы и две футболки. Мне бы хотелось поступить в колледж, верить, что будущее сложное, но всё же возможное. И уж точно мне бы не хотелось превратиться в дрессированную обезьяну для человека, который довёл нас до этого.

После этих слов мне стало легче. Я чётко обозначила свою позицию. Он мог играть сколько угодно, и я больше не буду ему потакать.

В столовой воцарилась оглушительная тишина. Стрэнджер продолжал смотреть на меня, пока не отложил вилку и не вытер рот салфеткой.

— Моей дочери примерно в это время исполнилось бы два года. Уверен, мы бы никогда не устроили ей вечеринку с ужасными воздушными шариками, но выбрали бы тему , может, цвет, и заставили всех наших друзей придерживаться его. Не было бы никакого потрясающего и несъедобного торта; М. настояла бы на том, чтобы испечь самой, и он всё равно получился бы ужасным, потому что она добавляла ингредиенты на глаз, а когда добавляешь слишком много муки, в итоге приходится глотать бисквит , по консистенции напоминающий резину . Я бы дразнил её, и она дулась на меня как минимум неделю. Потом мы бы помирились, ночью я бы зашёл к ней в спальню, забрался к ней в кровать и крепко обнял. Мы бы путешествовали с девочкой с раннего детства. Мы бы приучили её к многочасовым перелётам, к разным акцентам, к бристольскому дождю. Я бы выбрал для неё частную школу, непрестижную, потому что у меня проблемы с формой, будь то школьная форма или нет. Я бы никогда не читал ей эти дурацкие сказки или книги с рисунками, предпочитая стихи Варсан Шир или Махмуда Дарвиша. Ещё я бы читал ей газеты, только независимые, объясняя, что общество не такое, каким его хотят видеть, что свобода — это право, которое нужно защищать каждый день. Я бы научил её сомневаться в лёгком пути и не подчиняться несправедливости. Я надеялся сделать этот мир лучше с её присутствием.

Слушая эти слова, я поняла, что затаила дыхание.

Стрэнджер поднялся со стула и медленно приблизился к окну .

— Её звали бы Роза. М. не соглашалась с этим именем, она хотела что-то более эффектное, менее романтичное, менее старомодное, менее стереотипное, но я настаивал. Именно личность моей дочери сыграла бы решающее значение, придавая престиж распространённому имени. И знаешь, Кеннеди Слоун, мне даже снились глаза Розы, я представлял их такими же светлыми, как мои, но широко открытыми жизни, как у её матери. И я хотел увидеть эти глаза, хотя мне и советовали этого не делать. Человеческое тело наделено исключительным духом выживания даже после смерти. М. всё равно родила её, и они продолжали быть связаны пуповиной, несмотря на три дня, проведённых в воде канала. Моя жена стала неузнаваемой, зеленоватой, такой распухшей, что весила почти вдвое больше. Моя дочь была фиолетовой и деформированной, увидеть её глаза было невозможно. Она не была Розой и никогда ею не станет .

Стрэнджер произнёс всё спокойно, и слушать его было всё равно что получить удар в солнечное сплетение.

В полном замешательстве я смотрела на его плечи.

— Я больше не голоден, забери всё и оставь меня одного, — приказал он слабым голосом.

Я схватила тарелку и чашку , но прежде чем выйти из комнаты, бросила на него последний взгляд.

Впервые я почувствовал жалость к мужчине, который стал нашим палачом.

47