Как будто у меня появилась новая ясная цель. Знаете, доктор, я всё ещё злюсь на вас из-за визита Рэгдолла. Я с самого начала знал, что это не лучшая идея, но вы заставили меня встретиться с ним.

Я люблю его, он это знает, как и знает, что я не умею извиняться.

Мои родители были такими же, и я сразу от них отдалился.

«Воробышек, извинись перед одноклассником, что ударил его.

«Воробышек, извинись перед миссис Хёрритон, что испортил её клумбы мячом.

Ненавижу это грёбаное прозвище. Разве я похож на человека, чьё прозвище напоминает беззащитную птичку?

М. никогда не просила меня ни перед кем извиняться; на самом деле, она сама никогда ни перед кем не извинялась. Поэтому она давала мне почувствовать себя свободным. Когда мы ссорились, она бросала в меня всё, что попадалось ей под руку, а я в ответ бил её по самому больному.

Словами, конечно же.

Достаточно было напомнить ей, что она избалованная стерва, которая училась в частной школе для богатых, и она сходила с ума.

Или что она была не единственной девушкой, с которой я занимался сексом.

Что ж, в таком случае она превращалась в сатану . Я был её первым, она для меня нет. Думаю, она так и не смогла до конца смириться с этим.

Она ревновала меня к другим, к моему прошлому. М. часто ревновала и к моим отношениям с её братом. Она утверждала, что я влюбился в неё и хотел жениться на ней, только чтобы ещё сильнее сблизиться с Генри.

Но я хотел жениться на ней, потому что думал, — если она не стала моей первой, с кем я переспал, то может стать последней навсегда, и разве это не хорошо? Видимо, не для неё.

Когда мы ссорились, всегда из-за глупостей, она часами оскорбляла меня, и даже когда я уходил в другую комнату, устав от её криков, она шла за мной и кричала, требуя, чтобы я продолжал это терпеть.

Я представляю её злобной женщиной, понимаю, но именно это мне и нужно. Воспоминания о хороших временах разорвут мою душу на части, и мне придётся как-то придать своей боли другой смысл.

Окей, признаю, у меня не очень хорошие отношения с чувством вины.

Мысли о М. заставляют меня чувствовать себя идиотом.

И ещё мне грустно.

И я злюсь.

Гнев — кратковременное чувство; я ловил себя на том, что пинал и бил кулаками всё, что попадалось под руку. Без разбора, не обращая внимания на повреждения, не думая о том, что эти предметы виноваты лишь тем, что оказались рядом.

Обида же — долговременное чувство, и сейчас, мне кажется, я больше обижен, чем злюсь.

Возможно, потому, что человека, которого должен был винить, больше нет.

Потому что меня предали.

Потому что я был недостаточно хорош.

Потому что я был неосторожен.

Потому что любил.

Потому что доверял.

Это новый урок, который я усваиваю в своей жизни: не стоит слишком сильно доверять.

42

Кеннеди

Ночью, в пять минут первого я вошла в здание Crisom. Когда подошла к стойке регистрации, хорошо знакомые консьержи махнули мне рукой. Я проигнорировала их злобные взгляды.

Они, конечно, разделяли точку зрения Халла, но жестоко ошибались.

Стрэнджер взял в заложники мою мать, и я поддалась шантажу , рискуя потерять работу посудомойщицы. Мне пришлось придумать глупое оправдание, чтобы прогулять смену , и была не уверена, что мне позволят работать снова.

Снова во всём виноват он.

Я обманывала себя, думая, что смогу плыть сквозь шторм, хотя на самом деле это был просто штиль, тот самый момент затишья между одной волной и другой, без ветра и, казалось бы, без опасности.

Я думала, что мне нечего терять, и жестоко ошибалась.

В лифте я ухватилась за золотой поручень, что тянулся во всю длину кабины; зеркало передо мной сияло, но я отказывалась смотреть на своё отражение. Я была совершенно разбита и совсем не уверена, что это состояние не останется со мной на всю оставшуюся жизнь.

На верхнем этаже подошла к двери, которая оказалась приоткрытой.

Я посмотрела на свои потрёпанные кеды, на несколько мгновений закрыла глаза и, глубоко вздохнув, без стука медленно открыла дверь. К чёрту вежливость, она всё равно не поможет.

Темнота — вот всё, что я увидела. Я сделала пару шагов.

— Закрой дверь.

— Нет .

— Закрой эту грёбаную дверь.

Я неохотно так и сделала, но отступила, пока спина не коснулась белого дерева.

— Ты опоздала на десять минут .

Я не ответила; по крайней мере, могла себе это позволить.

С дивана высунулись две ноги. Я представила, как он лежит, заложив руки за голову , наслаждаясь моментом победы.

— Понимаю, ты хочешь играть в молчанку , — сказал он.

Я продолжала молчать.

— Кеннеди, ты всё упрощаешь, спасибо. Я решил, что ты будешь к моим услугам двадцать четыре часа в сутки.

— О чём вы говорите?

— Я превращаюсь в буржуа; мне нужна горничная.

— Я никогда не буду вашей горничной.