— Я никогда таким не был.

— Ты прав, даже в тринадцать ты не мыслил ясно. Ты смотрел футбол и мечтал о красном кабриолете.

— Я смотрел футбол только для того, чтобы устраивать беспорядки возле стадиона, и никогда не мечтал о кабриолете.

— Да, именно так!

— У меня никогда не было никаких буржуазных амбиций.

— Разве владение кабриолетом — это буржуазное честолюбие?

— Конечно.

Рэгдолл раздражённо покачал головой; я не помнил ту красную машину, о которой он говорил, но в том возрасте я наговорил столько глупостей, что он, пожалуй, прав.

— Ты же знаешь, что если я запер тебя здесь, то только потому, что ты — самый дорогой мне человек на свете, верно? Я не мог позволить себе потерять и тебя, — серьёзно продолжил он.

Я кивнул, зная, что он прав. Наша связь всегда была крепкой, ощутимой и настоящей. По словам тех, кто нас знал, мы были друг другу вторыми половинками.

— Ты должен ответить, что ты мне тоже брат . Я люблю тебя, Рэгдолл, — подбодрил он.

— Могу , но тогда мне придётся подарить тебе рождественский подарок.

— Мы не католики.

— Моя мать святая, и это культурное наследие, от которого я не могу избавиться.

— Прощение — вот католическое культурное наследие, тебе стоит начать им пользоваться и просить о нём.

— Я понимаю, о чём ты.

— Ты выместил злость на мне за то, чего я даже не подозревал. Если бы знал, что она вытворяет за твоей спиной, я бы заставил её признаться. Моя преданность тебе никогда не иссякала.

Правда, я вымещал злость и на нём, когда он был совершенно ни при чём. Генри не должен был становиться объектом ненависти, которая поглотила меня до такой степени, что я чуть не умер. Но если бы у меня была возможность, в течение нескольких месяцев после смерти М. я бы выместил её на самих молекулах кислорода.

— Я знаю.

— Это «я знаю» должно быть искренним.

— Будь это не так, тебя бы здесь не было. Меня бы здесь не было.

Он сделал глоток воды, а затем указал на мои руки.

— Они грязные.

— Я немного поработал вчера вечером и забыл надеть перчатки.

— Ты заклеймил Гарлем. Как, чёрт возьми, тебе это в голову пришло?

— Меня вдохновило.

— Все решили, что это мошенник, выдающий себя за тебя, и не поверили, пока ты не подтвердил.

Я пожал плечами.

— Я старею и делаю всё, что приходит в голову . Надо бы поставить в душе опорные поручни, как для пожилых, и купить красный кабриолет .

— Ты не стареешь, ты эгоистичный манипулятор. И ты согласился позволить мне прийти сюда только для того, чтобы успокоить доктора и поспорить с кем-то, кто не является стеной.

— Это не я, кто должен с кем-нибудь обязательно поругаться.

Рэгдолл опустил взгляд.

— Нет , вообще-то, спорил не ты, хотя ты самый раздражающий человек на планете, и нам стоит об этом поговорить. Поэтому я здесь.

— Мне не хочется.

— Она была моей сестрой, а ты — мой лучший друг .

— Я же сказал, что не хочу говорить, особенно о ней.

— Знаешь, сколько всего я не хочу делать, но ради твоего же блага всё равно делаю?

— Теперь ты говоришь как моя мать.

Рэгдолл поставил бутылку на стол, он начинал злиться.

— Хватит шутить, это не смешно. Ты не единственный, кому плохо или кому приходится разбираться с произошедшим.

— Думаю, я понимаю, что ты чувствуешь.

— Нет, не понимаешь, потому что никогда меня не спрашивал. Я не ты, и перестань считать себя настолько выше, что можешь распознавать чужое настроение.

— Значит, ты тоже считаешь меня тупым.

— Кто ещё так думает? Твой психотерапевт? Что ж, он абсолютно прав.

Нет, это был не врач, а та, кто подарила мне иллюзию, будто я смутно чувствую себя живым: Кеннеди Слоун.

Я следил за ней несколько дней и уже узнал её распорядок дня, её неровную походку , любимые места, где предпочитает садиться в автобусе, и то, как она всегда оставляет только один наушник, чтобы не изолировать себя от мира полностью. Я научился узнавать, как она приветствует людей, даже её невысказанные оскорбления, и как она оглядывается, убеждённая, что может обнаружить, где я.

Я вундеркинд в преследовании людей, изучении улиц и кварталов, но с ней всё получалось так легко.

С ней всё было естественно.

Она пробудила моё любопытство с первого взгляда. Кеннеди казалась видением: собранные в пучок светлые волосы, бесформенная форма горничной, свет с лестничной площадки, льющийся за её спиной.

И она была такой же, когда упала в обморок у меня дома. Я поднял её и положил на диван. Кеннеди тяжело дышала, ей было холодно. Я провёл несколько часов, наблюдая, как она спит, беспомощная и умиротворённая, словно заколдованная героиня сказки братьев Гримм. Я даже зашёл так далеко, что распустил её длинные светлые волосы, как какой-то маньяк.