— Мисс Слоун! — услышала, как кто-то меня зовёт. Обернувшись, увидела медсестру , которую никогда раньше не видела.

— Это я.

— Здравствуйте. К сожалению, вынуждена сообщить вам, что мы не получили плату за дополнительные расходы по уходу за вашей матерью.

— Вы получите эти деньги в течение недели.

— Руководство очень строго контролирует ситуацию.

— Знаю, знаю, вы внимательно следите, но это дополнительные расходы, и мне нужны дополнительные дни.

— Вашу маму вылечили сразу .

— Я в курсе, но я прошу два дня.

Женщина слегка покачала головой.

— Это невозможно.

— Кого я должна умолять? Перед кем я должна встать на колени? — выпалила я.

— Мисс…

— У вас никогда не было проблем?

— Мы не можем предоставлять пациентам кредит, понимаете? Если вы задержите выплаты, моя зарплата тоже будет задержана.

Я сдержала снова готовые пролиться слёзы: я унизилась, и всё напрасно. Если маму выгонят из клиники, нам двоим придётся жить на улице.

— Я заплачу сегодня, — процедила я сквозь зубы.

— Ждём оплату .

Я повернулась к ней спиной и вышла из клиники.

39

Стрэнджер

Без всякого желания я открыл дверь и оказался напротив Генри Мозес Маккоу (псевдоним в искусстве Рэгдолл). Он смотрел мне прямо в глаза. Это чёртово прозвище Генри дал себе сам, в честь кошки, которая была у него в детстве.

И это прозвище определяло его больше всего.

— Серьёзно? Ты сделал на лице новые рисунки? — резко спросил я, критикуя его нездоровую привычку татуировать лицо.

Рэгдолл оттолкнул меня и вошёл в квартиру .

— Надеялся, не встретить засранца, которого оставил полумёртвым на полу его спальни. Эта реабилитация не работает , я скажу об этом доктору .

Я смотрел ему в спину , пока Генри ставил на пол рюкзак, облепленный нашивками и булавками. Меньше всего я хотел оказаться с ним в этих стенах, но у меня не было выбора.

— Меня лечат от наркозависимости, а не от депрессии, и доктор, к которому заставляют ходить, и так уже достаточно давит на меня: он шантажировал меня, — заметил я, закрывая дверь.

— Ты к нему не ходишь, ты ведёшь дневник, и то не каждый день. И к тому же шантаж? О чём ты, бл*дь, говоришь?

— Ты надел на меня электронный браслет .

— Нет , тюленёнок, я спросил тебя, хочешь ли ты оказаться в наркологической клинике или предпочтёшь лечиться здесь, под моим строгим наблюдением, и ты согласился на последнее. И, кстати, это было лучшее решение в твоей жизни.

Я громко фыркнул, а он усмехнулся и огляделся.

— Здесь чисто и приятно пахнет. Никакой фольги, никаких использованных презервативов, никаких бутылок из-под водки на ковре.

— Я скучаю по сексу со всеми, кто не против.

— Ты знал, что сифилис снова в моде?

— Смерть от сифилиса, пусть даже без гроша в кармане, на парижском чердаке, — открыла бы мне возможность оказаться в книгах об искусстве.

— Ты уже в книгах об искусстве, придурок.

— Ты похож на мою мать, — ворчливо заметил я, прислонившись к стене, чтобы сохранить дистанцию, когда он приблизился к окну.

— Твоя мать — святая и идеальная хозяйка, не то что тот придурок — её сынок.

— Я знал, встречаться с тобой — плохая идея. Ты здесь меньше пяти минут , а уже бесишь меня.

Он перестал оглядываться и повернулся ко мне.

— Ты вечно меня бесишь.

— Но это моё желание.

Рэгдолл победоносно улыбнулся.

— Ты прав, возможность влиять на твоё настроение — это замечательно.

— Иди на хер.

— Сам иди на хер.

Я последовал за ним на кухню, куда он направился, словно хозяин квартиры. По правде говоря, он им и был ещё до моего переезда в Нью-Йорк.

Генри открыл холодильник и начал изучать его содержимое.

— Овощи, яйца, фруктовые соки... Я приятно удивлён. Ты снова начал есть, и это заметно. Ты больше не худой, кожа приобрела нормальный цвет, а волосы блестят.

— Готовлюсь к неделе моды.

— Мне хочется пить. Есть что-нибудь без искусственных сахаров?

Рэгдолл годами следовал философии стрейт-эдж-панка, что означало для него абсолютную ясность сознания; в его рационе был запрещён даже кофе, как и случайный секс, курение и наркотики. Привычки Рэгдолла были практически зеркальным отражением моих.

По крайней мере, до детокса.

— Есть газированная вода, но пей её медленно, не хочу, чтобы ударила тебе в голову .

Он взял бутылку , закрыл холодильник и оглядел меня с ног до головы.

Между нами повисла гнетущая тишина.

Мы так хорошо знали друг друга, что понимали, о чём думаем, и этот, нетипичный для нас момент молчания говорил больше, чем могли выразить слова.

Этот сукин сын был единственным, кто по-настоящему меня знал. Он загнал меня в угол, знал, как задеть меня, и, главное, знал, как меня расшевелить, когда мне этого не хотелось.

— Ты жив, — сказал он через несколько секунд.

— Я жив.

— Ты в ясном уме.