Я сразу же сравнил эту девушку с М., потому что обе произвели на меня одинаково сильное впечатление.

Обе любительницы поспорить, но Кеннеди Слоун меня шокировала в одном: она дала мне повод заткнуться.

М. никогда бы так не поступила.

Это меня одновременно забавляло и раздражало.

Прошли годы с тех пор, как кто-то вызывал у меня противоположные реакции, и мне это нравилось.

Это было как глоток свежего воздуха.

Но потом я увидел, как она выходит из той клиники, о которой где-то слышал, и мне быстро и бесповоротно открылась правда: меня снова надули, предали, обманули.

— Мой психотерапевт считает, что вести дневник — хорошая идея, поэтому я бы не стал ему особо доверять.

— Возможно, потому, что ты не умеешь обращаться со словами.

— Я гений слов!

— С оскорблениями, возможно, чтобы спровоцировать реакцию. А не чтобы объяснить, что ты чувствуешь.

— Какой смысл? От разговоров об этом мне не станет легче, наоборот. Мне захочется пойти и купить бутылку водки и несколько граммов кокаина. Мой психотерапевт понятия не имеет , на какое минное поле я вступаю, говоря о М..

— Зато разговор с моим адвокатом тебе понравился.

— Может быть, тот, кто учился на юриста, лучше подготовлен, чем тот, кто учился промывать мозги.

Рэгдолл закатил глаза.

— Бля, ты так высоко отзываешься об адвокате, ты меня серьёзно беспокоишь.

Я начал раздражённо массировать виски.

— Не хочу , — властно повторил я.

— А если придётся?

— Я не хочу говорить о ней.

— Ты должен.

— Не хочу говорить о ней сейчас.

— Я уважаю твою боль, уважаю больше, чем свою собственную, но, пряча голову в песок, ты остаёшься с открытой задницей.

— И ещё я не хочу говорить об анальном сексе.

— С кем, чёрт возьми, ты говоришь об анальном сексе?

— Забудь.

Рэгдолл приблизился.

— Я могу принять твою просьбу дать время, но ты должен понимать, — рано или поздно нам придётся открыть этот отчёт . Тебе придётся узнать правду и жить дальше. Перестать подвергать всё и всех сомнению.

— Я открою, но не сегодня, не завтра, не в этом месяце. Рано или поздно это произойдёт. Я открою столько конвертов, сколько ты захочешь.

Я вышел из кухни, и на этот раз Рэгдолл последовал за мной в гостиную. Я развалился на диване, наслаждаясь солнечным днём и безоблачным небом.

Рэгдолл подошёл к окну и уставился на улицу.

— Что говорят в группе? — спросил я, меняя тему.

— Мы работаем над парой вещей, но ничего особенного. Без тебя всё идёт медленно. У нас нет идей, вернее, они есть, но их мало и они спутаны: решения принимать сложно. Ты над чем-то работаешь и хочешь этим поделиться с нами?

Я уловил сарказм в вопросе.

— Я бы мог ...

Он резко обернулся.

— Ты хоть представляешь, чем рисковал, действуя в одиночку?

— Поначалу мы всегда действовали в одиночку.

— Поначалу у тебя не было и половины полиции на хвосте; поначалу твои наброски стоили пять фунтов.

— Ты говоришь как Ларри Гагосян.

— Может быть, потому что у нас с Ларри Гагосяном одинаковый голос.

— И вот тут ты ошибаешься: он зарабатывал на нас, а не мы на нём. Он просто паршивый галерист , которому нравится думать, что продвигает современное искусство.

— Он тебе не нравится, ничего нового.

— Только истинные буржуа поддаются лести арт-дилеров.

— Чем больше ты пытаешься их отпугнуть, тем ценнее становишься.

— Подумай, какие они глупые.

— Подумай, сколько денег они нам заработали, — сказал Рэгдолл, указывая на нас.

— Счастье за деньги не купишь.

— Ты прав, тюленёнок. И пока ты работаешь над тем, чтобы стать следующим Далай-ламой, покажешь мне, над чем ты работаешь?

— Могу , но я убрал жёлтый. Паршивый цвет.

— Ты использовал его тысячи раз! Жёлтый — не паршивый цвет.

— Да, именно паршивый: ребяческий, плоский, банальный...

— Это основной цвет , и он великолепен.

— Им красят школьные автобусы, что ты, чёрт возьми, несёшь? К тому же мне не хочется создавать гениальные изображения; хочу обойтись без базовых элементов.

— Могу я хотя бы взглянуть на твою идею?

Я указал на столик за диваном и снова уставился в небо, слушая, как Рэгдолл листает мой альбом.

— Ты что, стал фетишистом? Что за внезапная страсть к поношенным парусиновым кедам и форме горничных? — спросил он.

— Читай между строк, — ответил я.

— Каких строк?

Я поднял указательный палец, раздражённый его вопросами.

— Эй, я пытаюсь творить, а ты мне мешаешь. И потом, прикажи врачу дать мне ещё час свободного времени.

— Ни за что. Ты всё тот же мудак, терапия тебе не помогает.

— Когда же кончится это наказание?

— Ты же прекрасно знаешь, когда оно закончится, и не заставляй меня об этом пожалеть, Воробышек.

— Боже, Генри, как же я ненавижу , когда ты называешь меня Воробьём...

— Но ты мой Воробышек.

40

Кеннеди