17

Кеннеди

Мне всё ещё было холодно, несмотря на мягкие белые махровые носки, как минимум на три размера больше, с которыми я уже стала неразлучна, и два одеяла, разостланных на кровати. Шёл снег , а в моей комнате стоял дубак, как в морозильной камере.

Грипп отступал, но жизнь — нет.

После увольнения я попыталась смотреть на вещи позитивно: у меня нет необходимости приближаться к Crisom, не нужно искать Стрэнджера, не говоря уже о разговоре с ним. Скорее всего, я избежала опасности и, возможно, найду работу получше.

Нужно надеяться.

Мне нужно верить, что рано или поздно я перестану барахтаться.

Прошло три дня, я снова активировала свои анкеты на сайтах по трудоустройству , и вскоре меня ждали собеседования. Плотнее закутавшись в одеяло, я проверила электронную почту и натянула простыни на глаза, чтобы защититься от солнечного света, и в этот миг зазвонил телефон. Я сразу встревожилась, потому что обычно мне звонили только из клиники, но номер, что мигал на экране, был не их.

— Алло, — осторожно ответила я.

— Мисс Америка, твоё увольнение отменено, — начал недовольный голос мистера Халла.

— Моё увольнение?

— Именно.

— В каком смысле отменено?

— У тебя неделя оплачиваемого отпуска. Представляю, как потрясающе ты отсасываешь. Увидимся в следующую среду .

— Какого чёрта…

У меня не было времени ответить на прозвучавшее оскорбление, как Халл сбросил звонок.

Что могло случиться?

И потом «оплачиваемый отпуск»?

«Минет»?

У меня возникло странное предчувствие, что Стрэнджер может быть ответом на все три вопроса.

Он беспокоился обо мне и помог вернуть работу , но что, если он узнает , кто я? Я ушла от огня, и лучше продолжать оставаться вдали, но деньги… Мне отчаянно нужны были деньги.

Я могла обгореть, но могла просто согреться, и в этом случае это то, в чём отчаянно нуждалась.

Я молча стояла, уставившись в потолок. Мне нужно было решить, на какой из двух рисков пойти.

18

108-й день моей, уже не такой эпической трезвой жизни.

Я знал М. с детства, никогда не фантазировал о ней, она была младшей сестрой моего лучшего друга, я даже не обращал на неё внимания. Но увидев её летом, когда мне исполнилось девятнадцать, я был потрясён.

Я не сразу её узнал, она провела несколько месяцев в Италии в качестве помощницы по хозяйству, и это время превратило М. в красивую бунтарскую стерву с зелёными волосами и пирсингом в носу. В тот вечер за консолью стоял Tricky, и если вы не знаете, кто это, рекомендую вам провести небольшое исследование в чёртовом Google. Помню, как М. критиковала миксы, подтверждая моё мнение о ней.

Она была стервой.

Я сразу же влюбился в неё.

Ей нравилось провоцировать других, не ради идеала или цели; ей нужна была лишь какая-то реакция, презрение или антипатия. По сути, я продолжал думать о ней то же самое все пятнадцать лет нашей совместной жизни.

Она даже брыкалась во сне; я просыпался с синяками на икрах. Она была жизнью, чистой энергией, как и я. Если бы меня попросили сравнить нас, — мы были как те химические элементы, которые сильны сами по себе, но становятся взрывоопасными при столкновении.

Мы были яркими.

Жизнь с М. была взрывной.

Наши ссоры были легендарными.

Наша совместная жизнь была эпической.

«Эпический» — странное прилагательное, не правда ли? Но именно это приходит на ум, чтобы описать нашу жизнь. Всегда с упакованными чемоданами, в вечном поиске новых вызовов.

И я любил её больше всего на свете.

Мы не были героями, и всё должно было быть эпопеей.

Мы не подчинялись, как другие, и, по сути, никогда не склонялись перед системой, перед обыденностью.

Мы вели войну с галеристами, журналистами и другими компонентами коллектива.

Выбор цвета обоев в ванной становился войной.

Выбор еды был войной.

Секс был войной.

Я был убеждён, что никогда не устану от этого, потому что любил её больше всего на свете.

Она была такой, и я считал само собой разумеющимся, что наше состояние вечно, но потом всё изменилось. Я начал задаваться вопросом, почему каждое решение должно заканчиваться битвой, почему мы не можем жить в одном городе больше года.

Я продолжал баловать её.

Я был неправ, конечно, но я любил её больше всего на свете.

Она больше не была забавной, я больше не смеялся. Она больше не смеялась.

Я не понимал, почему она должна критиковать даже кислород, которым дышала.

Но я любил её больше всего на свете.

Она занималась сексом с кем-то другим, я должен был это заметить.

Я бы продолжал любить её больше всего на свете.