Не успела я ответить, как он начал засовывать руки мне в карманы и лапать за бёдра. Я не хотела, чтобы меня трогали, не хотела, чтобы он обращался со мной как с собственностью.

Я отступила, но оказалась прижатой к стене.

— Не трогай меня! — крикнула, отталкивая его.

— Халл, убери от неё руки, или я надеру тебе задницу, и она станет ещё шире, — услышала я, и управляющий тут же остановился.

Перед нами стояла коллега по вечерней смене, с которой я только и говорила, что о мусоре.

— Она ворует чаевые. У нас так не принято.

— Тронешь её ещё раз, и я пойду в профсоюз.

Он отступил на шаг, сердито глядя на неё.

— Не угрожай мне.

— Больше не трогай девушку , а ты давай, отдай ему эти пятьдесят баксов.

— Мне их не дали ни вчера, ни сегодня, так что я не могу ничего вам отдать.

— Слышал? Он не давал ей этих денег , так что не приставай.

— С тех пор как её нанял, у нас пропадают рулоны туалетной бумаги, мыло и полотенца. А Стрэнджер всегда даёт чаевые.

— Стрэнджер ненадёжный сумасшедший. Я её проверю, и если у неё ничего нет, тебе придётся поверить. Если найду полтинник, поделим пополам.

Халл посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Только если ты обыщешь при мне. Тебе я тоже не доверяю.

Женщина подошла ко мне.

— Давай, снимай обувь и фартук, — приказала она.

— Шутишь? Вы же не копы.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Эта женщина была страшнее Халла.

— Если Стрэнджер не дал тебе пятьдесят долларов, тебе нечего бояться.

— Это унизительно. Ты знаешь значение этого слова?

— Девочка, ты не уйдёшь отсюда, пока я тебя не осмотрю, — повторила она более снисходительным тоном.

Я глубоко вздохнула.

«Ради мамы, я терплю всё это ради моей матери».

Я закрыла глаза и развела руки, недвусмысленно приглашая обыскать меня. Я стояла неподвижно посреди подземного коридора одного из самых красивых зданий Нью-Йорка, и со мной обращались как с преступницей. Или, скорее, как с заключённой.

Она расстегнула мою рубашку и ощупала ноги от бёдер до самых щиколоток.

— Теперь доволен? Девушка права, у неё нет с собой денег , — заявила она.

— А что, если она спрятала их в трусы? — спросил Халл.

Мои глаза расширились.

— Прекрати, никто из нас не будет заглядывать ей в нижнее бельё.

Мой начальник сердито посмотрел на меня.

— Я слежу за тобой, мисс Америка, никогда этого не забывай, — пригрозил он, возвращаясь в свой кабинет.

Я оделась, не обращая внимания на то, правильно ли застёгиваю пуговицы.

— Повторяю, нужно быть хитрее и никому не позволять себя трогать, особенно в рабочее время, иначе они зайдут слишком далеко.

Я шмыгнула носом.

— И потом высморкайся, ты всё время шмыгаешь носом, и это никуда не годится.

— У меня простуда уже несколько недель, я привыкла, — проворчала в ответ я.

— Слушай, ты могла быть моей дочерью, даже если ты белая и блондинка, а я чёрная и злая, поэтому я говорю тебе: надирай задницы тому , кто пинает под зад тебя, иначе не выживешь в этой дерьмовой ситуации. Теперь мы квиты, и я больше не буду вмешиваться, иначе будешь мне должна, а я из тех, кто требует вернуть услуги с процентами.

— Если бы пинала других так, как хочу , меня бы никто не взял на работу .

— Эй, я знаю, что такое унижение: не реагировать — хуже, чем реагировать постоянно.

11

98-й день моей трезвой жизни, полной мечтаний.

Сегодня я ничего не добился.

Буквально ничего.

Однако прошлой ночью мой мозг работал, и мне приснился странный сон, пожалуй, самый реалистичный из всех, что я помню. Я был в старой спальне родителей, и там был кто-то ещё.

Вернее, были двое: женщина и собака. Они были как призраки, тени, перемещали предметы… Как будто они хотели что-то мне сказать, пообщаться со мной.

Я не испугался; наоборот, стремился понять, чего они хотят.

Интересно, буду ли я когда-нибудь снова бояться, ведь единственные причины для беспокойства исчезли.

Страх — это положительная или отрицательная эмоция, доктор? Мой вопрос прямой , и я хотел бы получить прямой ответ , без всяких глупых игр в херзнаеткакуюпсихотравму.

Полагаю, эти более или менее последовательные мысли связаны с тем, что мой организм всё больше очищается. Я меньше сплю, а аппетит становится лучше.

Можно что-нибудь с этим сделать?

Может, тройную дозу «Ксанакса»?

Мне не нравится быть таким активным, особенно если целый день мне нечего делать. У меня такое чувство, что вы с этим чёртовым Рэгдоллом когда-нибудь построите огромное колесо в гостиной, но я не хомяк.

Я не хомяк.

Я не хомяк.

Я не хомяк.

Я не считал, сколько написал слов, и мне плевать.

Конец истории.

Доброго вечера, доктор, и сладких вам снов.

12