Семь дней без его присутствия, без следа, без той тени, которую я часто чувствовала, словно дрожь на затылке.

Абсолютная тишина, словно Робин испарился.

Именно этого я и просила... и чего наконец достигла.

Первые два дня прошли легко. Мой разум кричал о победе: я свободна. Никаких навязчивых мыслей, никаких шагов позади, никаких ежедневных жестов, которые возвращали бы меня к нему . Я повторяла себе, что со мной всё в порядке, я должна продолжать ставить себя на первое место.

И правда, в это верила.

Я начала считать дни, хотя и делала вид, что не делаю этого. Каждое утро я решительно открывала окна, словно заявляя всему миру , что со мной всё в порядке, что мне достаточно солнца. Потом я понимала, что солнце ничего не наполняет. Я придерживалась своего обычного распорядка: пробежка в парке, пока не становилось слишком жарко, взять кофе навынос, а затем вернуться домой, где я пыталась научиться готовить, следуя нескольким видеоурокам. Короче говоря, с третьего дня свобода стала напоминать пустоту .

Драгоценные пустоты существуют, даже если моя начала разрастаться настолько, что я слышала эхо своих мыслей.

Прогуливаясь по району , я инстинктивно осматривала тёмные углы, скамейки, окна баров. Я ловила себя на том, что высматриваю фигуру в капюшоне, всегда балансирующую на грани между присутствием и исчезновением.

Но его никогда не было.

Это именно то, о чём я просила, но меня начало охватывать странное чувство: отсутствие Стрэнджера не приносило мне покоя, а лишь тишину .

Ночью, в те моменты, которые всё больше напоминали о нём, мои мысли растягивались, словно искажённые тени, а кровать казалась холодной, несмотря на августовскую жару . В тишине Фреш-Медоуз я ворочалась в постели с приоткрытым окном, будучи уверенной, что в любой момент услышу скрип пожарной лестницы.

Этого так и не произошло. И всё же мой разум оставался в состоянии повышенной готовности, словно я ждала вора, который не собирался возвращаться. Это была не ностальгия, или, по крайней мере, я отказывалась так называть. Я определяла это как нарушенную привычку , пытаясь свести к простому ежедневному жесту , который разделяла с ним.

На четвёртый день я пыталась убедить себя, что контролирую ситуацию и установила границу, которую Стрэнджер впервые уважает . Мне следовало почувствовать облегчение, хотя ощущала себя одинокой как никогда. Это было другое одиночество, не такое, что испытывала, когда решила переехать в Квинс, более острое, менее яркое. Такое испытываешь, когда знаешь, что кто-то мог быть рядом, но его нет.

На пятый день, пока ждала заказ в кофейне рядом с домом, я листала в телефоне ленту с новостями о WoW. Оказывается, он перестал оставлять граффити в Нью-Йорке и снова начал это делать в Бристоле.

Робин уехал?

Я положила смартфон на стол экраном вниз, словно наказывая себя за эту слабость. Я не была обязана ждать его, не после всего, что он со мной сделал. И всё же часть меня продолжала задаваться вопросом, было ли это молчание на самом деле способом Робина проявить ко мне уважение или просто очередным актом предательства.

Поэтому к седьмому дню я была совершенно измотана.

Я убеждала себя, что победила, и моя гордость в безопасности, что Робин наконец-то сделал то, о чём я просила: исчез. Но голая и жестокая правда заключалась в том, что в глубине души я продолжала надеяться застать его стоящим перед моей дверью с тем взглядом, одновременно высокомерным и хрупким. Этой ночью я сидела на пожарной лестнице, гадая, смотрит ли Робин на то же небо, лёжа в своей гостиной.

И когда не увидела, как он выходит из тени, что окутала парк, я поняла, — моя просьба была выполнена досконально.

Иногда получение желаемого — самое суровое наказание.

104

Робин

Ещё одна неделя без Кеннеди.

Семь дней, в течение которых убеждал себя не искать с ней встреч, не писать, не нарушать её тишину своим обычным шумом.

В конце концов, я уже проходил через это, повторял себе постоянно.

Когда я начал детоксикацию, часы тянулись медленно, каждый день казался годом.

С Кеннеди всё могло закончиться так же?

Смогу ли я когда-нибудь снова стать трезвым? Нет , не смогу .

Однако я посмотрел на происходящее с другой стороны: мне требовалось доказать свою состоятельность не только ей, но и самому себе.

Кеннеди хотела дистанции, и я ей дал желаемое.

Не потому , что было легко, а потому , что она утверждала, будто это единственный способ не потерять её совсем.

Первые два дня я заперся в квартире с коллективом и вернулся к работе в полную силу . Или, по крайней мере, пытался.