— Значит, я здесь, потому что хочу сказать последнее слово и мне скучно…

— Уходи, оставь меня в покое и подбери сопли.

— Нет .

— Это «нет» — именно то, что я имею в виду.

— Я…

— Прекрати! Ты не единственный, кто живёт, есть и моя жизнь! Ты прояснил ситуацию, отвёл мне роль наивной девушки, которая влюбилась, и придерживался сценария. Это единственный раз, когда ты был последователен, так что придерживайся до конца и уходи.

Я ожидала очередного отказа, но вместо этого Робин медленно поднялся со ступеньки, сделал три шага, разделявшие нас, и положил руки на перила так, что я оказалась зажатой между ними и его телом.

Близко.

Я посмотрела на его грудь, туда, где плакала и где он меня утешал.

— Всё правда кончено? — спросил он.

— Да.

— Посмотри на меня.

— Мне не нужно смотреть на тебя, чтобы понять.

Он приблизил рот близко к моему уху .

— Но я думаю, ты должна. Посмотри на меня в последний раз и скажи, что всё кончено, — прошептал он, отчего меня пробрала дрожь.

Я закрыла глаза; мне хотелось прислониться лбом к его груди, но я этого не сделала.

— Ты не знаешь, что для меня правильно. По крайней мере, ты должен был… не знаю, встать на колени и извиниться.

— Это что-нибудь изменило бы?

«Нет.

Да».

— Я бы увидела хоть каплю раскаяния с твоей стороны.

— Список того, о чём я сожалею, длинный.

— Мне всё равно, как ты извиняешься перед другими, мне важно, как ты извиняешься передо мной. Мне нужен мужчина, которому я могу доверять, кто будет рядом со мной в самые тяжёлые моменты, тот, на кого я могу рассчитывать, как и он на меня. Это ты меня предал, а не я.

— Я знаю, Кеннеди.

— Ты ничего обо мне не знаешь. — Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

И он сделал.

С медлительностью, похожей на капитуляцию, Робин опустился передо мной на колени. Каждое его движение казалось размеренным, словно он боялся, что даже более резкий жест может разрушить хрупкое равновесие, которое удерживало нас на этой лестнице.

Я открыла глаза, несмотря, что была пленницей страдания.

Он уткнулся лицом мне в колени, и его тёплое дыхание проникало сквозь ткань.

Дыхание не было дрожащим, а ровным и глубоким. На мгновение мне захотелось погладить его по волосам, сказать, что всё будет в порядке.

Но я не сделала этого.

Не могла.

Моё сердце бешено колотилось от любви, которую к нему испытывала, от гнева, который я питала к нему.

От того, чего он не сделал, от несказанных слов, от тишины, которую он оставил на мне, словно открытую рану .

Он просил прощения, а я не была готова его дать.

Пока нет.

Потому что простить означало снова уступить.

Поэтому я оставалась неподвижной, и пока он дышал, прижавшись ко мне, я молча боролась сама с собой.

102

Робин

Всю ночь я провёл без сна, лёжа на диване в гостиной.

Я вернулся в Crisom после длительного отсутствия.

Каждый раз, когда закрывал глаза, я снова видел выражение лица Кеннеди — одновременно суровое и хрупкое. Слышал свой голос, заставлявший её, сделать выбор.

Я никогда не был мастером извинений, но вчера вечером я понял, что сказать больше было нечего. Я уже несколько раз опускался на самое дно, но в этот раз дно имело поражённый взгляд Кеннеди Слоун.

Вопреки мнению великих пророков теории извинений, я не чувствовал себя непобедимым после того, как умолял её о прощении. Хотя я не ощутил себя и униженным, так что, наверное, мне следовало сосредоточиться на этом. Для ленивых существует круг ада, но между ленью и нейтралитетом есть явная разница, потому что, учитывая, как всё обернулось, это была лишь половина победы.

Конечно, оставался нюанс: она меня не простила, но и не осудила.

Тоже нейтральность.

Но с её стороны.

Я встал, раздражённый светом, пошёл на кухню, сварил себе кофе и позвонил Рэгдоллу .

— Алло, — сонно ответил он.

— Я спал в Crisom.

— А почему ты рассказываешь мне о том, что противоречит твоей природе? — насмешливо спросил он.

— Потому что мне так захотелось, и, кроме того, я уверен, ты заметил моё отсутствие, Котёнок.

— Окей… мне стоит волноваться? Сейчас семь утра. Ты в порядке?

— Я поговорил с Кеннеди.

— Она сейчас с тобой?

— Нет . Я извинился перед ней, и она до сих пор меня не простила, но и не послала к чёрту.

— Ну , это очень позитивно, не думаешь?

— Думаю, да.

— Воробышек, разыграй как следует свои последние карты. Ты умеешь идти ва-банк.

Я улыбнулся.

— Так и собираюсь сделать.

Я отправился в душ, а выйдя, смирился с тем, что на дворе середина лета и стоит невыносимая жара.

Никакой толстовки, никакого капюшона.