— Я поступил так, как делают они: проследил за деньгами. Марвину потребовалось пять минут , чтобы войти в систему. Тот, кто продал информацию, получил значительную сумму , но у Times достаточно денег .

— Это не Кеннеди…

— Нет, это не Кеннеди. Это сделал её бывший босс, некто по имени Халл. Фотографии баллончиков с краской ему предоставил Фрэнки Кейд, также бывший сотрудник Crisom. У Марвина до сих пор находится телефон журналистки; он говорит , что мы можем узнать о ней всё, если захотим.

Это подтверждение меня не слишком шокировало; я уже догадался об этом раньше.

— Нет , нет смысла наседать.

— Заодно я организовал получение денег для Кеннеди. Я использовал ту же информацию, что и ты при денежных переводах.

— Отлично, теперь она может уйти ещё дальше.

— Значит, у тебя нет решения по поводу того, что наши лица поместили на обложке Times, и нет решения по поводу неразберихи, которую ты устроил с Кеннеди…

— Решение. Странный выбор слова.

— Робин, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно.

— Мне позвонить врачу?

— Чтобы сделать что?

Генри приблизился ко мне и хлопнул по плечу .

— Обещай, что будешь вести себя хорошо.

— Иди на х*й.

Он вышел из кухни, а я смотрел, как он направляется в гостиную.

Потом я отчётливо услышал, как заперли дверь.

Генри снова запер меня.

Я огляделся, и мой взгляд упал на держатель для ножей рядом с кофемашиной. Он был пуст.

Я встал и открыл ящик с посудой.

Этот придурок унёс все ножи.

Я действительно всё испортил: я не мог даже попытаться спокойно покончить с собой, если бы захотел.

94

Кеннеди

Собеседование на получение стипендии B.M.C. прошло успешно. В конце концов, я подошла к нему , цепляясь за надежду на другое будущее.

Я подошла к нему так, словно мама стояла рядом и наблюдала за мной. После её ухода я чувствовала её присутствие ещё сильнее. А ещё я убедила себя, что, наконец получив свободу идти куда захочет , мама решила остаться рядом, чтобы придать мне сил и мужества.

Однако через неделю мне пришлось связаться с администрацией и сообщить им, что я должна отказаться: на мой счёт было зачислено почти три миллиона долларов, и я, конечно же, не собиралась занимать место того, кто действительно в нём нуждался, не говоря уже о потенциальных обвинениях в мошенничестве.

Я не хотела этих денег , мне всё время казалось, что это просто способ Стрэнджера очистить свою совесть, но меня поставили перед свершившимся фактом. Как обычно, он проигнорировал мои желания и разрушил мои планы.

Два года я жила в страхе, что у меня не хватит денег на уход за матерью, и пропускала приёмы пищи, поэтому знала, каково это — не иметь возможности свести концы с концами, тяжело работать и жить без перспектив. Я не собиралась жаловаться на все эти нули. Не могла себе позволить не использовать их, особенно если они могли наконец-то освободить меня.

Свобода выбора — главное.

Поэтому я пропустила тот поезд и подала документы в Сент-Джонс, один из университетов, принимавших студентов на полный учебный год, и чья плата за обучение была одной из самых доступных в Нью-Йорке. А поскольку у меня был хороший шанс сдать вступительный экзамен и начать обучение в августе, я продолжила.

В конце июня в субботу я переехала в Фреш-Медоуз, недалеко от кампуса. Воздух пах жасмином, а улицы дышали тишиной, которой Манхэттен никогда не знал. Там, в том районе, о котором я даже не догадывалась, я обнаружила почти нереальную тишину . Звуки Манхэттена, казалось, принадлежали параллельной реальности. В Фреш-Медоуз дети безмятежно играли в парках, семьи выгуливали собак по аккуратным дорожкам.

Снятая мной студия, маленькая и светлая, выходила окнами на ряд кленовых деревьев. Прислонив свои немногочисленные вещи к стене и поставив чёрную орхидею на подоконник, я встала посреди комнаты и разрыдалась. Мне сложно сказать почему , возможно, по множеству причин. Я скучала по маме, мне так хотелось рассказать ей о своей новой жизни, потому что я была так взволнована перспективой нового начала, на которое я уже потеряла всякую надежду.

Плакала из-за того, как меня заставил почувствовать Робин Стрэнджер.

Потому что всё постоянно напоминало мне о нём, и я злилась на себя за то, что не могла перестать проводить параллель самых глупых поступков с самыми глупыми воспоминаниями, связанными с ним.

Я исключила из своей жизни новости, ответственные покупки, жареную рыбу и молочные коктейли.

Если бы могла, я бы прогнала ночи и полы.

Я никогда не вернусь к прошлому , спишу те месяцы, проведённые вместе, к одному-единственному болезненному воспоминанию, и не более того. Потому как добавилось ещё больше страданий, когда я поняла, что Стрэнджер имел в виду, говоря «продала Times».