И Кеннеди захлопнула за собой дверь.

Я продолжал смотреть на то самое место, откуда она меня обвиняла.

Меня не ударили пощёчиной, а избили кулаками.

Подняли и избили кулаками.

Подняли и вновь избили кулаками.

Генри появился справа от меня, не сказав ни слова. Он просто подошёл к двери и вышел. Я услышал, как в замке поворачивается ключ.

Что он, бл*дь, делал?

Я пощупал карманы и в одно мгновение понял.

Я бросился к двери и попытался её открыть.

— Генри, открой немедленно эту грёбаную дверь!

— Прости, Робин, об этом не может быть и речи. Завтра утром я вернусь и проверю, как ты себя чувствуешь.

Я схватился за ручку и попытался вырвать дверь из петель, упираясь в неё боком.

— Открой, я сказал!

— Я люблю тебя, Воробышек, и не собираюсь приходить сюда, чтобы убирать твою мочу . Веди себя хорошо.

Я начал пинать и бить кулаками этот проклятый кусок дерева.

— Генри! — крикнул я, но этот ублюдок уже ушёл, оставив меня одного.

93

Робин

Розовый потолок, розовые стены, розовая мебель, розовые ковры…

Розовый цвет был всем, основой. Сочетание красного и мощного белого. Он таил в себе обещания и угрозы, бесконечные возможности, словно страница, которая ещё не написана.

Я не хотел, чтобы эта комната была розовой, но Мэйз настаивала.

Она утверждала, что розовый обожают все маленькие девочки, но если наша дочь не согласится, она сама даст ей банку краски, чтобы дочь могла выбрать собственный цвет .

Её был красный.

Мой — чёрный.

Чёрный и красный… та комната должна была быть бордовой, потому что мой цвет был вторичным, а не основным.

Я темнел.

Протянув руку, я схватил пакет с молоком, сделал несколько глотков, потом выбросил его из комнаты.

В голове крутился только один вопрос: с каких пор я начал всё портить?

Не понимать, когда на меня обрушиваются неприятности?

Точнее, с каких пор я позволяю ситуациям обрушиваться на меня?

И под «всем» я подразумевал свою жизнь.

Под ситуациями имел в виду Мэйз. Подразумевал Кеннеди.

Правда? Это не единичный жест.

Связь? Серия наполовину принятых решений.

Неосознанно я позволял им ускользать из рук, не замечая этого.

На самом деле, в случае с Кеннеди, я начал это замечать, но верил, что смогу вернуть.

Она протянула мне руку, пока тонула. Я не взял её.

Она предложила мне себя. Я ответил молчанием, которое она ненавидела.

Было легко поверить, что она продала меня журналистам, потому что тогда я мог бы сказать последнее слово, я мог бы напасть на неё, и это оправдало бы мою отстранённость. Однако суть в том, что я никогда не верил, что это была она.

Подтверждением стала и её реакция.

Я принимал Кеннеди как должное, совершил ошибку , которую обещал себе никогда больше не повторять.

Я был так слеп и не заметил, что Кеннеди просто выживала, пытаясь дышать под тяжестью слишком большой потери. Вместо того чтобы поддержать, я осуждал её. Обвинял. Ранил.

И этот проклятый дом начинал превращаться в храм раскаяния.

Розовый, цвет раскаяния.

— Доброе утро, — поприветствовал меня пронзительный голос Генри.

— Пошёл ты на хуй.

— И тебе пошёл на хуй. Вставай, нам нужно поговорить.

— Нет , я хочу остаться здесь и смотреть в потолок.

— Не нервируй меня, а потом убери бардак, который ты устроил. В гостиной повсюду поролон и осколки зеркал. Какого хрена ты крушишь мебель Мэйз?

— Нет .

Он подошёл ближе и посмотрел на папку на пеленальном столике.

— Я не открывал.

— Хорошо.

Генри схватил меня за лодыжки и буквально вытащил из детской комнаты. Я позволил ему это сделать, мне было уже всё равно. Я смотрел, как потолок медленно и беспорядочно скользит надо мной. Сквозь рубашку пол царапал спину , но я ничего не чувствовал. Ни боли, ни гнева, ни стыда. Руки Рэгдолла крепко сжимали мои лодыжки; он тянул меня не со злым умыслом, а так, словно двигал тяжёлый мешок, который не хотел оставлять.

Мы пересекли порог и сместились в коридор. Я отпустил всё: тяжесть тела, мысли о словах Кеннеди, даже чувство предательства. Мир мог продолжать вращаться надо мной или утащить меня куда угодно. Когда мы добрались до лестницы, Рэгдолл остановился.

— Сколько ударов по затылку может выдержать мужчина, прежде чем впадёт в кому?

Я пнул его.

— Остановись, я встану.

И сделал это неохотно, а затем, как робот , последовал за Генри на кухню.

— Я сделал покупки.

— Я не голоден.

— Садись, пожалуйста.

Я сел, как никогда покорный, лишь надеялся, что он поскорее уберётся с моего пути.

— Я знаю, кто продал информацию.

После такого заявления я посмотрел на него.

— Уже?