Мама перестала дышать в 9:03 утра в среду . Она сделала это, пока я держала её за руку , после того как я провела всю ночь рядом с ней, разговаривая и давая обещания, которые сдержу любой ценой.

Мне хотелось верить, что мама всегда меня слушала, продолжала делать это всё время.

Когда врач вышла из палаты, подтвердив смерть, всё остановилось.

Я осталась рядом с кроватью, словно ожидая, что мама вот-вот проснётся.

Она не проснулась. Мама оставалась неподвижной, как и последние годы.

Вокруг продолжался шум больницы, мир не осознавал, что для меня закончилось нечто грандиозное.

Подписание документов было механическим процессом. Присутствовали доктор Дженкинс и сотрудница морга, которая медленно говорила со мной, как с тем, кто перестал слушать.

Она спросила, какие похороны я планирую сделать. Я ответила, что хочу отвезти тело обратно в Шорт-Хиллз, штат Нью-Джерси.

Женщина на мгновение подняла взгляд, затем кивнула.

И мы поехали домой.

Я отчётливо помнила день нашего переезда в Нью-Йорк; это было одно из тех воспоминаний, которые я хранила под замком. Теперь же нам предстояло пересечь реку Гудзон в обратном направлении. Она — в катафалке. Я — в машине с тем доктором, которого, скорее всего, подослал Стрэнджер.

Я была слишком опустошена, чтобы ненавидеть его. Но придёт и его очередь.

Мы добрались до Шорт-Хилла чуть больше чем через час.

Казалось, ничего не изменилось.

Каждый поворот , каждый тротуар, каждая клумба. То счастливое место, которое дало нам пинок под зад, как только всё рухнуло. Меня накрыло горьким привкусом ностальгии, когда проезжали мимо школы, где я училась, церкви, где в хоре пела мама, супермаркета, где делали покупки.

Наконец, мы добрались до похоронного бюро. Оно находилось за городом, вдоль обсаженной деревьями аллеи. Меня радушно встретили, и пока внутрь вносили гроб, я стояла на их крыльце.

Мама вернулась домой, не для того, чтобы жить, а чтобы навсегда со мной попрощаться.

В конторе царила тишина, нарушаемая лишь жужжанием старого кондиционера и слабым запахом воска и сухих цветов. Директор спросила меня о похоронной церемонии, но я решила сделать всё как можно проще. Я не хотела ничего пышного, думаю, мама тоже.

Я села в первом ряду , доктор Дженкинс сел рядом со мной.

— Доктор, спасибо за ваше присутствие, но я не хочу больше тратить ваше время. Скажите Стрэнджеру , что всё в порядке, и вы можете идти, — сказала я бесцветным голосом.

— Вы уверены, что хотите остаться одна?

— Да, уверена.

Он протянул мне визитку.

— Звоните мне, если возникнут какие-либо проблемы.

Я посмотрела на него и слегка улыбнулась.

— Спасибо, что сопровождали меня.

Он улыбнулся в ответ.

— Даже если оставаться рядом с вами меня попросил Стрэнджер, я бы всё равно сделал это, — ответил он и вышел.

По-видимому, со мной хотели быть все, кроме Стрэнджера.

Нужно было только заплатить, но меня больше не продавали.

Я снова посмотрела на гроб в окружении простых розовых и белых цветов. Жена директора предложила мне лимонад и кусок пирога.

Я отказалась от обоих.

Опустив руки на колени, я замерла, словно мои эмоции поставили на паузу. Позади раздались шаги, и мгновение спустя в поле моего зрения появился хорошо знакомый мне парень.

— Привет , Кен Кен.

— Роуэн?

Он улыбнулся.

— Пришёл, как только узнал.

Я встала, но, едва посмотрела на него, почувствовала, как всё трещит. По крайней мере, я занимала чьи-то мысли.

— Спасибо.

Мои глаза наполнились слезами. Роуэн раскрыл объятия, и я позволила ему меня обнять. Сейчас мне нужен был не он.

Но я сделаю всё, чтобы почувствовать себя хотя бы немного менее одинокой.

92

Робин

За нами охотились почти пятнадцать лет; бесчисленное количество людей пытались раскрыть истинную сущность WoW, а мы с удовольствием вводили в заблуждение более или менее конкретными подсказками. Коллектив, помимо того, что служил рассадником идей, был также отличным способом запутать. При желании, одна из моих работ могла появиться на стене на другом конце света, на другом континенте, в то же самое время, что и здесь. Расстояние, часовые пояса, даже океан между ними не имели никакого значения. Всё равно, что находиться в двух противоположных местах одновременно.

Такой способ работы заставлял нас чувствовать себя неприкасаемыми.

Я тоже чувствовал себя неприкасаемым.

В Бристоле, прячась в переулках, которые знал как свои пять пальцев.

В Лондоне, в Венеции.

Когда, переодевшись рабочим, я поместил фальшивый труп Блэра в витрину Британского музея. Когда в Нью-Йорке я оставлял работы на стенах дешёвых домов, которые на следующий день продавались за сотни тысяч долларов людям, которые даже не понимали, что покупают.