Когда-то он после бесконечных ночей на борту фрегата, в тесной каюте, где невозможно было ни уснуть, ни найти хоть клочок сухого воздуха, сразу отправлялся бы в гостиницу. Ночи напролёт он проводил, меряя шагами палубу и глядя на бескрайние чёрные море и небо, усыпанное звёздами, которые в морозном воздухе казались особенно яркими.

Когда-то он, едва сойдя с корабля, немедленно отправился бы на поиски горячей ванны, тёплого очага и постели.

Но это было до того, как он начал искать её.

До того, как провёл месяцы, разыскивая её по городам Северной Европы после её исчезновения. Он был уверен, что она сбежала из Хайли и отплыла в Копенгаген, поверив сёстрам Серафины, которые предлагали ему самые разные варианты её возможного местонахождения: Осло, Амстердам, Брюгге.

Он забыл, что, как бы сильно жена его ни ненавидела, её сёстры ненавидели его ещё сильнее. Вспомнил он об этом лишь тогда, когда одна из тех, чью жизнь он едва не разрушил, сжалилась над ним и сказала правду:

— Возможно, она и оставила нас, герцог, но вас она оставила прежде всего. И мы исполним её желание, чего бы нам это ни стоило.

Проклятые женщины и их преданность друг другу! Разве они не хотели, чтобы он нашёл Серафину? Разве не понимали, что она может быть в опасности? Разве не осознавали, к чему может привести её побег? Она ведь могла…

Он оборвал эту мысль.

Она не умерла. Если бы она умерла, он бы знал. Даже теперь, после всего, что они пережили, после всей боли и ненависти, он непременно почувствовал бы, если бы её не стало.

Но исчезновение было почти тем же самым. А может, даже хуже — ведь где-то на самом дне души всё ещё теплилась едва различимая надежда. Призрачная, мерцающая, почти угасшая, но всё-таки живая. А вместе с ней оставались воспоминания, от которых было невозможно избавиться.

Он не мог забыть ни единого мгновения, проведённого с ней. Особенно того вечера, когда вышел из переполненного бального зала на балкон подышать свежим воздухом — и увидел её. Словно она ждала именно его.

Так оно и было.

Это не была ловушка. Всё происходило на самом деле.

Её слова до сих пор звучали в его памяти, уносимые холодным ветром. Тогда он им не поверил.

Теперь же ему было всё равно, действительно ли она ждала его в тот вечер. Он мог лишь надеяться, что теперь она ждёт его снова. Здесь.

С её исчезновения прошёл ровно год — почти день в день, — и Малкольм обнаружил, что с течением времени его поиски становились лишь настойчивее. Не помогало и то, что годовщина её ухода совпадала с другой годовщиной — той, что отзывалась в груди болью, которую ничем нельзя было унять.

Болью, которую, как он знал, чувствовала и она.

Он не мог вернуть им ребёнка. Малкольм понимал это так же ясно, как понимал, что другого у них никогда не будет.

Но он мог любить её так, как она заслуживала. Открыто, не скрывая своих чувств. Он мог исправить то, что сам разрушил.

И, возможно, этого было бы достаточно.

Нет. Будет достаточно. Должно быть достаточно.

На поиски нужного трактира — «Колокол в руке» — у него ушло куда больше времени, чем следовало. Он блуждал по извилистым, запутанным улочкам незнакомого города, словно по лабиринту. Дело осложнялось тем, что его одежда и акцент сразу выдавали в нём англичанина. Похоже, многие американцы не испытывали ни малейшего желания помогать выходцу из Англии, и Малкольм был благодарен хотя бы за то, что никто не догадался о его титуле.

Он пересёк полмира в поисках Серафины — страны и города, которые были старше, могущественнее и почтеннее этой молодой республики. И он не собирался позволять Америке встать между ним и женой.

Малкольм толкнул дверь и вошёл в прокуренный трактир. Его сразу оглушили тусклый свет и гул голосов мужчин, уже успевших изрядно выпить или только собиравшихся это сделать.

Впрочем, одними мужчинами заведение не ограничивалось. Здесь были и женщины: они смеялись, запрокидывали головы и с удовольствием прикладывались к большим кружкам. Малкольм жадно всматривался в каждую из них, разыскивая одну-единственную.

Свою женщину.

Свою жену.

Зал был полон, а освещение оставляло желать лучшего, поэтому он не мог сразу убедиться, что её здесь нет.

Ему рассказывали об одной певице. Голос — словно у летней певчей птицы. Тёмные волосы, безупречное лицо. Молва решила, что она француженка, ведь разве не все красивые женщины родом из Франции? Хотя вполне возможно, что она англичанка. Она появилась из ниоткуда через три месяца после того, как Сера оставила его. Её называли Голубкой.

Он представлял, как она стоит сразу за этой дверью, одна, будто время и пространство замерли вокруг неё. Достаточно близко, чтобы он мог обхватить её за талию, закинуть себе на плечо, унести обратно на корабль и провести всё путешествие домой, умоляя её о прощении. Завоёвывая её любовь заново. Любя её так безумно, чтобы она позабыла обо всём остальном.

Но мечты редко совпадали с действительностью.

Серафины в этом зале не было.