Он пожал плечом и затянулся сигарой.

— Не то время.

Она улыбнулась.

— Если бы ты встретился мне три года назад…

Он тихо рассмеялся.

— А мне ты пригодилась бы пять лет назад.

Сера протянула руку к лицу друга, коснулась ладонью его крепкой, покрытой щетиной щеки и приподняла ему подбородок, пока он не посмотрел ей прямо в глаза.

— Если бы ты мог всё стереть — всё до последнего воспоминания, всю её, — ты бы это сделал?

Он ответил без колебаний:

— Чёрт побери, ещё бы. А ты?

Он накрыл своей рукой её ладонь, лежавшую на его щеке, и Сера позволила себе задуматься.

Она потеряла так много. Любовь, жизнь, обещание будущего, которое когда-то казалось ей прекрасным и неизбежным. Потери были настолько велики, что одно лишь воспоминание о них отзывалось болью в сердце.

Если бы она могла всё вернуть назад, то сделала бы это.

Не раздумывая.

Калеб прочитал ответ в её глазах и по-дружески сжал её руку. Затем кивнул в сторону середины приподнятой сцены.

— Покажи мне, каково это — стоять там, Воробушек.

Сера медленно повернулась на сцене, стараясь выбросить из головы события последних суток. Ей хотелось раствориться в этом месте, забыть обо всём остальном.

— Я не загримирована.

Она никогда не пела без своего маскарада. Даже в Ковент-Гардене кто-нибудь мог узнать одну из Опасных Дочерей.

— Здесь нет зрителей.

— Ещё одна причина не петь.

— Пф! — фыркнул он. — Тебе не нужны зрители.

Она улыбнулась.

— С ними всё-таки лучше.

— Тогда спой для меня.

— Вообще-то у меня как раз есть для тебя одна замечательная песня.

Она упёрла сжатую в кулак руку в бок, наклонилась набок и звонко затянула задорный куплет из песни, которой её научили моряки на корабле, доставившем её обратно в Лондон.

— Пусть каждый мужчина осушит свой полный кубок! Пусть каждый мужчина выпьет до дна свой стакан!

Она умолкла, но Калеб не рассмеялся. Он лишь стоял, скрестив руки на груди, и ждал, когда она продолжит.

Сера выпрямилась.

— А теперь будем веселиться, печаль утопим в вине и за здоровье прекрасных, верных сердцем девиц выпьем до дна!

Он кивнул.

— Через несколько недель весь Лондон будет у твоих ног, а ты завладеешь сердцами его жителей. Что ещё у тебя есть?

Сера вовсе не собиралась петь. По крайней мере, по-настоящему. От всего сердца.

Но теперь она запела снова, плавно перейдя от моряцкой песенки к другой мелодии — более медленной, лишённой прежней игривости, наполненной той самой тоской, которую она только что поклялась утопить в вине.

— Часто в тихую ночь, пока сна цепи меня не сковали, милые сердцу воспоминанья свет былых дней возвращали…

Это была любимая песня Калеба, одна из любимых и у самой Серы. Песня о воспоминаниях, детстве, любви и потерях. И каждый раз, исполняя её, Сера пела о жизни, которая могла бы ей достаться, сложись всё иначе. О жизни, о которой она позволяла себе думать лишь во сне.

Мало найдётся мест, где петь лучше, чем в тёмном пустом трактире. Здесь каждая нота звучала чисто и ясно, не заглушаемая звоном бокалов, шумом оживлённых разговоров и скрежетом отодвигаемых стульев. Мелодия проникала в самые тёмные уголки зала, затихала до едва слышного шёпота, словно оставляя воспоминания в стенах, чтобы однажды их услышали незнакомцы.

Сера закрыла глаза и позволила своему голосу заполнить всё пространство.

И на несколько коротких мгновений Воробушек обрёл свободу.

Когда она закончила, Калеб не стал аплодировать. Он просто подождал, пока она вернётся из своих воспоминаний в настоящее, а затем произнёс:

— Те ублюдки, которые твердят, будто лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе, либо никогда не любили, либо никогда ничего не теряли.

Сера рассмеялась, услышав эту грубую правду, и направилась к нему.

— Выпьем за это?

— С удовольствием.

Он опустил руки ей на талию и снял её со сцены.

Едва её ноги коснулись пола, как распахнулась главная дверь трактира, впуская внутрь поток яркого света позднего полудня.

Взгляд Калеба скользнул мимо Серы к внушительной фигуре, застывшей в дверном проёме.

— Вы должны мне пятьдесят долларов, герцогиня.

Сера затаила дыхание, когда нависшая над ними тень прорычала:

— Убери руки от моей жены.

Глава 6

Калхун получает по зубам; надменного тори вышвыривают из трактира

Январь 1835 года

Год и семь месяцев назад

Бостон, штат Массачусетс

Герцог Хейвен едва успел ступить на американскую землю, как уже направился к ряду трактиров, тянувшихся вдоль пристани. В ночном воздухе висели соль и холод, пробираясь сквозь неудобное шерстяное пальто, тяжёлое и пропитанное стойким запахом недель, проведённых в море.