Сожаление и сомнение пронзили Малкольма. Она не могла любить этого человека. Не после того, как однажды любила его самого. Ведь любила же? Когда-то она любила его, не так ли?

Он прогнал эту мысль, ненавидя и её саму, и то, как она заставляла его колебаться.

Вместо этого он сменил тему.

— У Калхуна две собственности в Лондоне. Одна — жилой дом. Я отправился туда в первую очередь, но мне сообщили, что герцогини нет дома.

Он посмотрел на американца, скрестившего руки на груди и самодовольно усмехавшегося.

— Кстати, с другим мужчиной она больше не живёт.

Американец приподнял брови и скользнул взглядом к Сере, которая невозмутимо отпивала из своего стакана.

— Мне очень нравится, что вы оба — и ты, и Калеб — почему-то считаете, будто можете указывать мне, как жить.

— Второе заведение — новый трактир, открытый всего несколько недель назад, но уже прославившийся своими вечерними представлениями. Что бы это ни значило. Хозяин проводит здесь дни напролёт с одной женщиной. Высокой, темноволосой, красивой.

Он подошёл ближе, ненавидя себя за то, что пришёл сюда. Желая уйти от неё. Желая забрать её с собой.

— Надеюсь, ты носишь маску.

— Почему? Боишься, что я испорчу твою репутацию?

Она помолчала, а затем добавила:

— Возвращайтесь домой, герцог. Вам здесь нечего делать.

Нечего, кроме того, что уже два года и семь месяцев он не мог вздохнуть полной грудью, а теперь воздух наконец вернулся — свежий, желанный. И ему хотелось лишь одного: снова вдохнуть его.

— Вполне естественно, что я беспокоюсь о тебе.

Она прищурилась, глядя ему в глаза.

— Ты, разумеется, поймёшь, почему я ни на секунду не поверю, будто ты действительно обо мне беспокоишься.

Американец одобрительно хмыкнул, и челюсти Хейвена сжались.

Раздражённый присутствием зрителей, он подошёл ещё ближе, почти вплотную к узкой стойке, отделявшей их друг от друга.

Тихо повторил:

— Мы ещё не закончили, Сера.

Она посмотрела ему через плечо.

— Калеб.

Малкольм ненавидел, как это имя звучало на её губах. Ненавидел доверие, которое слышалось в её негромком, чуть придыхательном голосе. Верность, которую она никогда не дарила ему.

Верность, которой он сам никогда не заслуживал.

Он повернулся к американцу, понимая, что ради Серы мужчины могли бы пойти на убийство. Но Калеб не двинулся с места. Он стоял поодаль, уперев руки в бока, словно солдат, готовый вступить в бой.

— Оставь нас, — закончила Сера.

На мгновение Хейвен решил, что она обращается к нему.

Ему следовало уйти. Так было бы лучше для них обоих.

Но внезапно он почувствовал, что готов к битве.

Вот только сражаться оказалось не с кем: Сера смотрела на Калхуна — спокойного, сдержанного американца, который, казалось, был готов дать ей всё, о чём бы она ни попросила. Точно так же, как когда-то сам Малкольм.

Американец приподнял брови.

Сера кивнула.

И этого оказалось достаточно.

Калеб развернулся и вышел из комнаты, словно дурак.

Нет. Не дурак.

Король.

Потому что в этом решении уйти, даже не оглянувшись, заключалось невероятное доверие. Доверие, рождённое уверенностью: когда он вернётся, она будет здесь и станет его ждать.

Когда-то Малкольм и сам знал, что это такое.

Калхун скрылся за занавесом, который всё ещё покачивался после его ухода, когда Малкольм произнёс:

— Значит, американец у тебя на побегушках? Бежит туда, куда прикажешь?

— Он мне доверяет, — ответила она. — Это восхитительная роскошь — встретить мужчину, способного на такое.

Её слова одновременно пристыдили его и привели в ярость.

— Чего ты хочешь? Ковент-Гарден никогда не был твоим местом. И даже если бы был, ты всегда прилагал немалые усилия, чтобы избегать дверей, в которые я могла войти.

— Это неправда, — сказал он, желая оказаться где угодно, только не здесь. — Я помню несколько случаев, когда мне больше всего на свете хотелось быть рядом с тобой.

— Это было до того, как ты решил, что не желаешь иметь со мной ничего общего.

Ты солгала, — хотел сказать он. Ты солгала, а потом ушла.

Но всё было не так просто. Правда заканчивалась словами: Я сам прогнал тебя.

Ему следовало оставить её в покое. Дать им обоим свободу друг от друга. Сколько раз он убеждал себя, что должен прекратить поиски? И сколько раз оказывался не в силах это сделать?

А теперь, когда он наконец нашёл её, понял: уйти от неё он уже никогда не сможет.

— Зачем ты здесь, Малкольм?

Его имя, произнесённое ею, пробежало по нему дрожью.

Она была единственной женщиной, которая когда-либо называла его по имени. Даже для собственной матери он не был Малкольмом. Для неё он значил лишь триумф — будущий герцог. Но Сера, казалось, никогда не придавала титулу особого значения.

Даже тогда, когда ему казалось, что именно титул интересовал её больше всего.