С проклятием на губах он развернулся и направился к двери. Внезапно толпа стала плотнее, люди больше не расступались так легко. Малкольм пробирался вперёд, расталкивая посетителей плечами и локтями.

— Постой! — крикнул американец ему вслед, догнав его и схватив сначала за рукав, а затем за руку, так что у Малкольма не осталось выбора.

Герцог резко обернулся, уже выбрасывая кулак.

Удар пришёлся с оглушительным хрустом. Нос американца не выдержал и сломался под его кулаком.

— Чёрт! — выдохнул тот, согнувшись пополам и прижав руку к лицу. Кровь мгновенно залила ему ладонь.

Малкольм сломал ему нос и нисколько об этом не жалел. Американец мог провалиться к чёрту — ему было всё равно.

Стряхнув с руки жгучую боль, герцог громко, чтобы его услышали во всём зале, произнёс:

— Каждый, кто встанет у меня на пути, получит то же самое.

Он развернулся на каблуках, и дорога в заднюю комнату тут же освободилась: посетители поспешно расступились, охотно уступая ему проход.

Ему нужно было добраться до неё.

Он извинится. Заставит её поверить ему. Убедит, что они могут начать всё заново.

Но прежде всего он должен был её найти.

Малкольм прошёл через дверной проём. Глаза постепенно привыкали к более тусклому свету, и вскоре он различил плохо освещённую сцену в дальнем конце зала. В ушах звенели аплодисменты и свист.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы разглядеть женщину, стоявшую на сцене. Тёмноволосая красавица с широкой, приветливой улыбкой.

Не Сера.

Женщина махнула рукой музыканту со скрипкой, сидевшему сбоку от сцены. Тот заиграл что-то вроде задорной джиги, и танцовщица приподняла юбки, обнажая щиколотки в красных чулках. Собравшиеся мужчины пришли в восторг.

Малкольм смотрел на неё, казалось, целую вечность, отказываясь верить собственным глазам.

Он готов был поклясться, что слышал голос Серафины. Он узнал бы его где угодно.

Мимо протиснулась девушка с подносом, уставленным кружками эля. Малкольм мягко коснулся её руки, останавливая.

— Эта женщина. Танцовщица. Кто она?

Девушка проследила за его взглядом.

— Голубка.

Равнодушные, простые слова вонзились ему в сердце, словно нож.

Голубка была не Серой.

Она не была его Сера.

Глава 7

Воробей поёт душе города

Она была в Бостоне.

Он пересёк полмира в поисках неё, а отголоски той песни, звучавшей в проклятом трактире проклятого города, всё ещё отдавались в его душе ноющей болью, напоминая о поражении.

Сожаление обрушилось на него.

Нужно было искать тщательнее. Перевернуть к чёртовой матери всё это место. Но тогда разочарование оказалось слишком острым, тщетность поисков — слишком невыносимой, а гнев — слишком сильным. Гнев на Серу за то, что она так искусно скрывалась, на её сестёр и собственную мать за то, что они так старательно ей помогали. И на самого себя — за неспособность её найти.

И всё же он нашёл её.

Всё это время это была она.

И рядом с ней всё это время был этот чёртов американец.

Хейвен перевёл взгляд на нос другого мужчины, теперь заметно искривлённый. Удовольствие, которое он мог бы испытать от мысли, что сам приложил руку к появлению этого дефекта, вытеснила ярость: этот человек прикасался к Сере. К смеющейся, счастливой Сере, которая чувствовала себя в собственной шкуре совершенно свободно.

Когда он в последний раз видел её такой?

Как часто он вспоминал её такой?

Бесчисленное множество раз. Столько же, сколько вспоминал её пение — совершенно неуместное в этом тёмном, пустом трактире, затерянном на грязной улочке Ковент-Гардена. Она пела словно ангел: до боли прекрасно, с такой тоской, такой жаждой и такой искренностью, что сердце сжималось. И когда он стоял в дверях, глядя на неё, эта боль вернулась, хотя на самом деле никуда и не уходила.

Он тосковал по ней годами.

Она заполняла его целиком, душила, лишала дыхания. Её печальная, переливчатая песня оставляла след у него на груди — так же верно, как если бы она сама вынула клинок и вырезала его на коже, заставляя кровь сочиться, словно сирена, завлекающая жертву своим пением.

А потом она отвернулась, подарив всю эту красоту другому мужчине, и рассмеялась. Её смех — свободный, лёгкий, проклято совершенный — ударил больнее, чем музыка. Он помнил каждый случай, когда она смеялась вместе с ним, делая его вдвое сильнее, чем он был на самом деле. Нет, в десять раз. Превращая его в короля. В бога.

Во всём мире не существовало ничего подобного смеху его жены.

Он ненавидел, что теперь она дарила его другому.

А затем американец прикоснулся к ней. С такой лёгкостью поднял её со сцены, что сомнений не оставалось: он делал это прежде. Уже касался её. Уже имел право быть рядом.

В Хейвене вскипела ревность, оставляя за собой след из ярости.

Она ни за что не уйдёт от него к американцу.