Она вообще не уйдёт от него — ни к кому и ни при каких обстоятельствах. Но американец всё же умудрялся сыпать соль на рану. Особенно если учесть, что он был шире в плечах, смелее и, возможно, даже красивее самого Хейвена — если не считать сломанного носа.

Хотя всё это не имело значения. Она была его женой. И он не собирался стоять в стороне, пока другой мужчина прикасается к ней. Более того, если этот чёртов янки немедленно не уберёт от неё свои лапищи, Хейвен, пожалуй, напомнит ему, как именно умеет ломать носы. Стоило только пробраться через лабиринт столов и стульев, чтобы добраться до них.

Словно услышав его мысли, Сера шагнула вперёд, заслонив собой другого мужчину. Хейвен постарался не замечать, как больно его кольнуло это движение, как зависть хлестнула по нему при виде собственной жены, защищающей другого. Мужчину, который продолжал касаться её с такой уверенностью, что сомнений в характере их отношений не оставалось. Он считал её своей.

Хейвен знал, что она здесь, с американцем. Он допускал, что они могут быть любовниками. Но увидеть это собственными глазами оказалось куда мучительнее, чем он ожидал.

— А-а, — протянул американец. — Герцог пожаловал.

— Муж пожаловал, — отозвался Хейвен, не сумев скрыть гнев в голосе. А затем обратился к жене: — Мы всё ещё женаты, Серафина.

Как ей удавалось сохранять такое поразительное спокойствие?

— Не в том смысле, который имеет значение.

Во всех, чёрт побери, смыслах, которые имели значение.

Она добавила:

— Глупые законы этой страны, возможно, и делают меня вашей собственностью, ваша светлость. Но играть отведённую мне роль я не собираюсь. Думаю, последние три года вполне ясно дали вам это понять.

Он сдержал желание подхватить её на руки и унести отсюда, чтобы показать, насколько крепко он способен заявить на неё права. Заниматься с ней любовью до тех пор, пока она не начнёт кричать, умоляя принадлежать ему. Запереть её от всего мира и доказать, что роль жены может ей прекрасно подойти.

Вместо этого он занял ближайшее свободное место за низким столиком в тёмном углу, понимая, что оттуда она не сможет разглядеть его так же хорошо, как он её. Отчаянно пытаясь вернуть себе преимущество, он заставил голос звучать спокойно, а мышцы — оставаться неподвижными. Хотя больше всего на свете ему хотелось разнести этот трактир в щепки.

— Я не позволю наставить себе рога, — произнёс он.

Сера выпрямилась.

— Если бы только я могла сказать то же самое.

Стыд обжёг его — жаркий, неприятный. Он подавил это чувство, ещё крепче уцепившись за собственную правоту, и обратил внимание на американца.

— Уберите от неё руки.

На мгновение Хейвен усомнился, что тот вообще отреагирует иначе, чем долгим, высокомерным взглядом, которым, как представлялось герцогу, в колониях обучали каждого юношу, питавшего ненависть к королю. Однако спустя несколько секунд американец всё же отпустил Серу и с нарочито громким смехом развёл руки в стороны.

— Уж лучше не испытывать на себе ярость мужа, которого обманули.

— Эту дверь следовало запереть, — заметила она, освободившись от прикосновений любовника.

Сера направилась к стойке в дальнем конце трактира, словно её совершенно не интересовало мужское соперничество, в которое Хейвен, к собственному раздражению, никак не мог не ввязываться. Словно он снова стал юнцом. Да ещё и глупцом.

Хотя не настолько уж и глупым.

Он направил всё своё презрение на другого мужчину, который касался его жены с такой непринуждённой уверенностью, что в их близости не могло быть никаких сомнений.

Она ему изменила. Ему не следовало придавать этому значения. Не следовало удивляться. В конце концов, прошли годы.

И сам он тоже был ей неверен.

Один раз. И всё было совсем не так. Без чувств.

Ложь.

Чувства были. В том поступке было полно гнева. Полно желания наказать. И всё — ради Серы. Только Сера когда-либо пробуждала в нём настоящие чувства. Хотя она ни за что в это не поверит.

Да и какая ей разница?

— Не волнуйся, Калеб, — говорила она. — Малкольм не считает, что его оскорбили. Для этого ему пришлось бы с самого начала хотеть этого брака.

Он хотел. Хотел её.

Хейвен промолчал, наблюдая, как она обходит стойку, ставит на неё маленький стакан и щедро наливает в него спиртное.

— Как Вы нас нашли?

Малкольма раздражало это «нас». Словно она сама связала себя с другим мужчиной, поставив их двоих по одну сторону, а его — по другую.

Вместо ответа он задал собственный вопрос:

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

Она приподняла бровь.

— Здесь — в Лондоне?

Когда-то ему нравилось, как она изображала невинную простушку. Рядом с ней он чувствовал себя мужчиной в десять раз сильнее. Но теперь всё изменилось.

— Здесь, в чёртовом трактире.

— Мы предпочитаем слово «таверна».

Мы.