Она тихо ахнула, и он упивался этим звуком, в котором слышалось то же изумление, какое испытывал сам, впервые обнимая женщину, предназначенную ему судьбой.

Они начали двигаться под музыку — тихую, доносившуюся издалека, словно она окутывала их покровом тайны.

— Кажется, я отказывалась танцевать, герцог.

— Малкольм, — прошептал он ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, услышав его имя. — Скажите это ещё раз, теперь, когда вы в моих объятиях. Когда я в ваших. И я остановлюсь.

Он не представлял, как именно сумеет это сделать, но сумеет.

Она вздохнула, и губы её изогнулись в маленькой, очаровательной улыбке.

— С вами очень трудно.

Он мог бы прожить целую жизнь, глядя на эту улыбку.

— Мне уже говорили.

— А я думала, аристократы должны быть обходительными.

— Только не герцоги. Разве вы не слышали, что мы худшие из всех?

Он повернул её к свету, открывая своему взору прекрасное лицо.

— Если вы считаете герцогов невыносимыми, Ангел, представьте, что же тогда позволено герцогиням.

Её глаза широко распахнулись при этих словах, а губы растянулись в улыбке — полной, восхитительной, хранившей в себе тайны и греховные обещания.

— Даже представить боюсь.

И Малкольм больше не мог сдерживаться.

Да и не хотел.

В конце концов, он собирался жениться на ней. Им предстояла целая жизнь поцелуев, так почему бы не начать прямо сейчас?

Всего один поцелуй. Лишь попробовать.

Она тихо вздохнула, когда он сократил расстояние между ними, и он услышал собственные слова на её губах:

— Всего один поцелуй.

Она была совершенна.

Он коснулся её губ, и внутри него вспыхнул огонь. Она задержала дыхание, а затем тихо, сладко вздохнула, когда он нежно провёл языком по её полной нижней губе. Такой мягкой, такой нежной, что у него заныло всё тело от желания.

Всего один поцелуй, — пообещал он себе.

И ей.

— Приоткройте губы, любимая.

И она послушалась.

Позволила ему войти в её поцелуй, встретила его мягкими губами и тёплым ртом, и их языки соприкоснулись. Они пробовали друг друга, дразнили, искушали с такой естественностью, словно были созданы именно для этого. Словно прожили всю жизнь лишь ради того, чтобы встретиться здесь, на тёмном балконе, и поджечь друг друга.

В этой прекрасной женщине не было ни робости, ни нерешительности, ни малейшей слабости. Она была дикой и страстной. Когда она поднялась на носки, одна рука в перчатке скользнула ему за шею, обвилась вокруг неё, притягивая его вниз, заставляя прижаться ещё теснее, отдаваясь ему без остатка, он понял: погублена вовсе не она.

Погублен был он.

Малкольм оторвался от её губ, словно сама эта мысль заставила его остановиться. Он повернул её лицо к свету и посмотрел на закрытые глаза, приоткрытые губы, на румянец, заливший щёки и спустившийся ниже, к нежной белизне груди.

Она была воплощением наслаждения.

Её тёмные ресницы дрогнули и поднялись. И в том, что он увидел в её

глазах, смешавшихся с желанием и удивлением, ему открылось собственное будущее.

Его жена.

Глава 5

Серафина возвращается, вооружившись американцем!

22 августа 1836 года

«Поющий воробей»

Ковент-Гарден

— Итак, давай уточним. Ты сказала ему, что у тебя роман на стороне.

Сера поставила коробку с тонкими свечами и посмотрела на американца, облокотившегося о стойку бара «Поющего воробья» — новейшего трактира Ковент-Гардена. Когда-то она обнаружила Калеба Калхуна в похожем заведении в Бостоне, штат Массачусетс, всего через полдня после того, как её корабль из Лондона пришвартовался в порту.

Тогда она искала настоящую горячую еду — что-нибудь получше солонины и маринованных овощей, которые целый месяц служили ей пропитанием во время трансатлантического путешествия. Кто-то посоветовал ей трактир «Колокол в руке», находившийся в трёх дверях от комнат, которые она сняла, пока обдумывала, как жить дальше.

Когда Сера вошла, американец поднялся со стула. Он возвышался над ней и несколькими другими посетителями — менее внушительными на вид, но куда более опасными. В тот день он стал её защитником. И на следующий. И на следующий.

Вскоре он был для неё уже не просто американцем, а работодателем. Потом — деловым партнёром. А затем стал самым дорогим другом из всех, кого она когда-либо знала. В конце концов он превратился в единственного человека на свете, которому она могла рассказать о себе всё и который при этом ничего от неё не требовал.

То, что он был ещё и единственным, кто не позволял ей обманывать саму себя, в данный момент относилось к числу его наименее привлекательных качеств. Тем не менее Сера не сдавалась.

— Я не говорила ему ничего подобного.

Сере не нравилось, как Калеб смотрел на неё своим открытым зелёным взглядом, словно задал совершенно простой вопрос, а она дала совершенно неприемлемый ответ.

— Не говорила! — настаивала она. — Ну, не совсем.