Правил сейчас Император Николай Первый. «Палкин», как называли его в народе. Человек, который задушил декабристов, построил Николаевскую железную дорогу, создал Третье отделение и втянул Россию в Крымскую войну.

Он ещё жив, но я помнила из истории, что он умрёт в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, буквально через год от начала войны от пневмонии, или – по слухам – от отравления. Историки до сих пор спорят.

Далее, я узнала, что Крымская война уже вовсю полыхала.

Турция, Англия, Франция, Сардиния – все были против России. Севастополь уже в осаде. союзники высадились в Крыму. Шли сложные бои.

В газетах писали о героизме русских солдат и подвигах матросов.

Писали том, как адмирал Нахимов, Корнилов и Истомин – держат оборону.

Так, кажется, Корнилов, уже погиб. Я точно не помнила.

Писали о нехватке врачей и медсестёр. Раненых были тысячи. Умирают не столько от ран, сколько от инфекций, гангрены, тифа и дизентерии.

«Требуются лекари и сестры милосердия, – гласило одно объявление. – Жалование – по договорённости. Приют и содержание – за счёт казны».

Я запомнила это объявления. Это был мой билет.

А ещё в газетах мелькало имя Пирогов Николай Иванович. Хирург, гений и человек, который первым применил наркоз на поле боя и ввёл сортировку раненых. Он спасал тысячи жизней.

И он уже был в Крыму.

Я знала это из истории, но видеть его имя в газете – это было совсем другое. Это, чёрт возьми, моя новая реальность.

Читала я вообще всё.

Газеты пестрели объявлениями. Купцы продавали товары, дворяне искали гувернёров, а дамы – хороших портних.

Кто-то продавал дом, а кто-то – лошадей. Были те, кто искал компаньонку для престарелой матери.

Были и очень странные объявления. «Молодая девица, дворянка, ищет место. Умеет читать, писать, играть на фортепиано. Согласна на выезд».

Это что значило, типа познакомлюсь с мужчиной?

«Отставной поручик, сорока лет, ищет спутницу жизни. Без приданого. Согласен на переписку».

Но тут было конкретно и по делу.

И ещё кое-что. Война и женщины, и это было самое важное.

В газетах писали, что на фронте не хватает не только врачей, но и сестёр милосердия. Женщин, которые ухаживали бы за ранеными, меняли им повязки, кормили и утешали бойцов.

«Сестры милосердия, – писала одна газета, – суть ангелы земные. Их труд – подвиг. Их руки – истинное исцеление. Их сердца само милосердие».

Я вспомнила стихотворение, которое мне очень нравилось.

Сестры милосердия, ангелы земные,

Добрые и кроткие, грустные немного,

Вы, бальзам пролившие на сердца больные,

Вы, подруги светлые, данные от Бога.

Вам – благословение, сестры душ усталых,

Розаны расцветшие, там, на поле битвы,

И в крестов сиянии, ярко-ярко алых,

Тихо принимавшие раненых молитвы.

© Князь Владимир Павлович Палей (1897–1918)

Ну да. Ангелы. Только эти «ангелы» чаще всего мыли полы, стирали бельё и выносили за ранеными судна. И вместе с ними умирали от тифа.

Но это был легальный путь для женщины, которая хочет попасть на войну, – только через сестёр милосердия.

Значит, пойду в сёстры, точнее, в сестры. А там – посмотрим.

Я сложила газеты и спрятала их под матрас.

* * *

А потом Чакинский узнал, что я читаю газеты.

Не знаю, кто донёс. Может, Аграфена, а может, кто из слуг. Короче, он узнал.

И ворвался в мою комнату без стука.

Я как раз сидела на кровати и в моих руках была газета «Санкт-Петербургские ведомости». Я читала статью о боях под Севастополем. И не успела её спрятать.

Чакинский вырвал газету из моих рук, смял и швырнул на пол.

— Я тебе не разрешал читать! – заорал он. – Почему разрешения не спросила, дура!

Я в полном недоумении посмотрела на него и обалдела.

— Погодите, то есть, чтобы почитать, я должна разрешения спросить? – спросила у него.

— Да! – рявкнул муженёк.

— Может, мне ещё спрашивать у вас, когда мне в нужник ходить? – спросила с брезгливостью.

— Да! – заорал он. – Если захочу, то будешь спрашивать о каждом своём шаге! Даже посрать захочешь – ко мне придёшь и спросишь ласково: «Можно ли, Егор Тимофеевич?» Поняла?!

Я смотрела на него и думала: «Он совсем осёл? Больной ублюдок. На войну бы его. Жирного урода с замашками абьюзера и садиста. Пусть бы там поорал. Может, научили бы его».

А вслух проговорила ледяным тоном:

— Поняла. А теперь – уходите.

— Что?! – взревел он. – Ты мне ещё указывать будешь?!

Он обернулся к слугам, которые стояли в дверях. Среди них была Аграфена, которая ключница. Крючконосая и с глазами навыкате, как у рыбы.

— Обыскать и забрать все газеты, книги, всё! – рявкнул Чакинский. – И не давать ей ничего! Пусть сидит в четырёх стенах и думает о своём поведении!

— Ваше благородие, – вдруг заговорила Аграфена. – Так не сама барыня газеты брала. Глашка ей их носила.

Я похолодела.