И честно говоря, после бани я почувствовала себя человеком. Правда, голова разнылась.

Потом была просушка. Глаша растирала меня грубыми простынями, приговаривая:

— Вот, барыня, кожа-то у вас какая хорошая, и тело как яблочко наливное. Красавица! Не то что эта англичанка. Видала я её на ярмарке. Нос – во! Глаза меленькие! А шея – как у гусыни. Тьфу!

— Глаша, – хихикнула я, – как говорится, на вкуси цвет товарищей нет.

— Не, страшная она, – стояла она на своём.

Дальше мы вернулись в дом и Глаша расчесала мои густые, тяжёлые волосы, заплела их в косу и уложила короной вокруг головы. Закрепила шпильками. Ох, как же хорошо вышло.

Потом были свекольные румяна. Глаша чуть-чуть нанесла их мне на щёки и губы.

— Ох, барыня, – выдохнула она, отступив на шаг, рассматривая дело рук своих. – Истинная красавица! Вот бы батюшка вас снова увидел...

— Не поминай, – тихо проговорила я. – Не надо.

Глаша кивнула и отвернулась. Я видела, как она украдкой смахнула слезу.

А потом началось самое страшное.

Глаша убежала за одеждой, а когда вернулась с ворохом тряпок, я поняла, что моя предшественница, Анна Михайловна, была женщиной мужественной. Потому что добровольно надевать это всё каждый день – это подвиг.

Первым слоем шла длинная сорочка из тонкого полотна. Она была с кружевом на вороте и рукавах. Глаша надела её мне через голову и застегнула на маленькие пуговки.

Дальше было интереснее.

Второй слой – это белые чулки с вышивкой. Я натянула их на ноги. Поверх были подвязки, и я почувствовала себя куклой.

Третий слой – это широкие и до колен панталоны, да ещё и с оборками. Я посмотрела на себя в зеркало и поняла, что выгляжу как пирожное.

И мне уже неудобно в этом всё стало, тело от кружев зачесалось.

Четвёртый слой у нас – это нижняя юбка. Она была из плотной и накрахмаленной ткани и с воланами.

Пятым слоем шёл кринолин. Это такой каркас из китового уса, обтянутый тканью. Глаша надела его на меня, как упряжь на лошадь. Я стала похожа на колокол. Было ужасно неудобно.

— Я не могу ходить, – сообщила я с ужасом.

— Сможете, барыня. Вы же привычная, – улыбнулась она.

М-да. Анна была привычная, а вот я – нет.

Шестым слоем легла тяжёлая и шёлковая, верхняя юбка тёмно-синего цвета.

Седьмой слой – это корсаж с жёсткими косточками, который очень плотно облегал. Глаша затянула шнуровку так, что я ахнула.

— Дышать не могу! – прохрипела я. – Ослабь!

— Да что вы, как неженка в самом деле? Терпите, барыня. Красота требует жертв, – заключила горничная.

Я ощутила, что у меня кружится голова.

Восьмым слоем был лиф платья. Он был красивый, бархатный, с длинными рукавами и кружевными манжетами. Глаша застегнула на спине все двадцать пуговиц.

Девятый слой – это пуховая шаль на плечи.

Потом были брошь, серьги, кольцо и браслет.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя новую.

В зеркале отражалась очень красивая молодая женщина с тонкой талией, высокой грудью и длинной косой, уложенной короной. Она была в тёмно-синем платье, с белыми кружевами и брошью. И выглядела настоящей купчихой, сошедшей с полотна художника.

Но внутри этой женщины была я – Анна Лебедева, врач-офтальмолог, которой без малого сорок пять лет, и которая привыкла носить джинсы и кроссовки.

— Глаша, – проговорила я тихо с трудом дыша. – Я похожа на слоёный пирог.

— Какой пирог? Вы – красавица моя! – воскликнула Глаша. – Вот бы батюшка ваш...

И она осеклась.

— Простите, барыня.

— Ничего, – улыбнулась я. – Идём. Пообедаю с муженьком.

И мы пошли.

Шла я медленно, потому что в кринолине быстро не пойдёшь. Юбка колыхалась, шуршала, задевала мебель. Я чувствовала себя кораблём, который плывёт по узкому каналу.

В столовой меня уже ждали.

Чакинский сидел во главе стола, весь из себя при параде и перед ним стояло... боже мой.

Я остановилась в дверях и уставилась на стол.

А стол в буквальном смысле слова ломился от яств. Жареные куры, пироги с мясом и рыбой. Котлеты, картофель, соусы, разные соленья и варенья. Ледяное питьё в графинах. Свежий хлеб, масло, сыр и в центре – огромное блюдо с поросёнком, запечённым с яблоками.

Чакинский уже ел. Поглощал еду он жадно, быстро, громко чавкая. Жир стекал по его подбородку.

Я посмотрела на это уродство и подумала: «Господи, да он же сам себя в могилу загоняет. Гипертония, ожирение, диабет – всё в одном флаконе. И этот человек считает себя умным».

— А, явилась, – буркнул Чакинский, не отрываясь от еды. – Садись.

Он кивнул головой на моё место.

И я села, аккуратно, расправив юбку.

Передо мной поставили тарелку с супом. Точнее, это была мутная, сероватая вода, с редкими каплями жира, плавающими на поверхности. И для вида в этой бурде плавали несколько кусочков морковки.

Ещё мне положили ломоть чёрного и грубого хлеба.