Если жена помрёт, то всё будет его. Дом, лавка, весь капитал и главное, – свобода от нелюбимой жены, чтобы жениться на своей англичанке.

Я – золотая рыбка в аквариуме для людоеда. Людоед уже точит вилку.

Скрипнула зубами и сложила все-все найденные документы в одну папку. Спрятала её под юбку, сунула прямо за резинку панталон.

Взяла половину денег… Потом подумала, а какого чёрта? И забрала все деньги.

Потом без раздумий сняла со стены карту и живенько её свернула, завязала найденной в одном из ящиков грубой верёвкой.

Глаша молчала, значит, всё хорошо.

Потом обшарила ещё кабинет, вскрыть сундук шпилькой не вышло, поэтому взяла тяжёлую статуэтку со стола и со всей дури бахнула по замку. Петли, на которых он висел от сундука и отвалились.

Подняла тяжёлую крышку. Петли скрипнули, крышка откинулась, и я заглянула внутрь.

Первое, что бросилось в глаза, – это небольшой кожаный мешочек из кожи, туго затянутый шнурком. Я взяла его в руки и взвесила на ладони.

Ого, тяжёлый. Развязала и ахнула.

Я нашла золото!

Однозначно беру! И сунула его в карман платья. Он сразу оттянул его, но ничего, такая ноша не тянет.

Дальше я нашла целую стопку бумаг, перевязанных бечёвкой. Развязала их и обомлела. Передо мной были долговые расписки.

Просмотрела несколько штук.

«Я, такой-то, такого-то числа и года взял у Егора Тимофеевича Чакинского сумму в размере...» – дата и подпись.

У него брали в долг мещане, даже дворяне, но тут были и вовсе безродные, как крестьяне и мастеровые.

От процентов меня замутило, потому что проценты были не просто высокие, а воистину грабительские! Он брал пятьдесят, сто и даже двести процентов!

И под каждой распиской стояла приписка, очевидно, рукой самого Чакинского: «В случае неуплаты, имущество переходит в собственность заимодавца» или «Должник обязуется лично отработать долг».

Я скрипнула зубами.

Портрет Егора Тимофеевича дополнялся новыми качествами. Вот кто ты на самом деле, Егорка, ты не просто самодур и обжора, ты ещё ростовщик, паук и самый настоящий мерзкий кровопийца!

Я сложила расписки обратно в сундук. Потом тряхнула головой и забрала их с собой. Это же не просто бумаги, а настоящее оружие! Я смогу помочь людям, кого он обобрал.

Дальше я достала из сундука достаточно большой тёмно-бордовый бархатный футляр. Он был квадратной формы.

Открыла и затаила дыхание от восхищения.

Внутри, на белом атласе, лежали украшения. Серьги с каплей из изумруда в обрамлении бриллиантов. Кольцо с изумрудом и рубином, и россыпью бриллиантов. Шикарная рубиново-изумрудная брошь с теми же бриллиантами и потрясающей ожерелье.

Всё было выполнено из золота и украшено камнями. Старинная тонкая работа и очень красивая.

Я не разбиралась в ювелирном искусстве, но даже мне было понятно, что это не просто драгоценности, а фамильные ценности. Наследие, которое передаётся из поколения в поколение.

И тут в груди что-то ёкнуло.

Я поняла, что это не Чакинский купил. Это принадлежит Лебедевым. И этот нехороший человек забрал их.

Нет. Чакинский не получит их. Никогда.

Я захлопнула футляр. Они поедут со мной, и однажды, когда-нибудь, я надену их.

Всё, больше в сундуке ничего не было.

Я уже собиралась закрыть его, когда заметила, что дно сундука чуть вспучено. Поддёрнула пальцем подкладку и нашла во втором дне ещё одну пачку писем, перевязанную розовой лентой!

Розовая лента в сундуке купца-самодура?

Я взяла её в руки, развязала и снова обомлела.

Почерк был женский и аккуратный, чуть наклонный. Писали на английском языке, но не всегда. Некоторые письма были тем же почерком и на русском.

«Мой дорогой Егорушка...»

«Я скучаю по тебе каждую минуту...»

«Твоя Элен».

Его англичанка!

Я перебрала письма. Их было много. Читать времени не было.

Это доказательство его измены.

Я сложила письма и снова перевязала лентой.

Потом огляделась. На диване лежал тонкий и шерстяной плед тёмно-зелёного цвета. Я схватила его и расстелила на полу. И начала складывать туда всё, что нашла.

И связала углы пледа. Получился очень пухлый узелок.

Я встала и оглядела кабинет и опасно улыбнулась. Так тебе.

Чакинский вернётся и всё поймёт. Придёт в бешенство, но будет поздно, потому что ни меня, ни Глаши уже не будет. Может быть, его удар хватит?

Я вышла из кабинета. Глаша бледная стояла у двери.

— Барыня? – шепнула она.

— Всё, идём, – ответила ей.

Мы быстро, но тихо пошли по коридору. Когда оказались в комнате, я облегчённо выдохнула и сразу спросила девушку:

— Что с провизией, водой и лошадьми? И одеждой?

— Всё готово, да. Только как всё взять и вынести? Это в доме не заметили, а так сразу и поймут всё…