— Что случилось? – просипела сонно и села, поморщившись от боли в затылке. И расстроилась, что не проснулась в своём времени, в своей квартире и своём теле.

— Егор Тимофеевич... – повторила горничная и гулко сглотнула. – Он в ярости. Говорит, что вы вчера его опозорили перед слугами, когда сказали, будто не помните его. Говорит, что вы притворяетесь, чтобы... чтобы...

— Чтобы что? – вздохнула я, сжимая пульсирующие виски и с ужасом осознавая, что в этом времени нет обезболивающих! Вообще ничего нет!

— Чтобы избежать наказания, – прошептала девушка.

Ну да, конечно. Купец-самодур, привыкший, что все вокруг ходят по струнке. Жена, которая вдруг «забыла» его. Это удар по его самолюбию. И теперь он хочет… а чего он хочет? Унизить? Запугать? Ударить?

— Глаша, помоги мне, пожалуйста, одеться.

Девушка тут же засуетилась. Через десять минут я стояла перед тусклым зеркалом в деревянной раме и смотрела на себя.

Точнее на неё, на Анну, мою предшественницу.

Молодая женщина, двадцать лет. Тёмные, блестящие и густые волосы Глаша заплела в тугую косу. Бледное лицо, высокие скулы, серые глаза с янтарно-зелёной окантовкой вокруг зрачка. Красивая, не писаная красавица, но миловидная и очаровательная. А ещё испуганная. Очевидно, организм помнил весь тот ад, в котором она жила.

Я попыталась улыбнуться, но отражение вымученно скривилось.

— Ладно, – кивнула я. – Пойдём, посмотрим, что хочет наш драгоценный супруг.

Глаша охнула:

— Барыня, притворитесь больной!

— На месте определюсь, – ответила ей.

Мы вышли в коридор. Дом был большой, но тёмный.

В столовой меня уже ждали. Чакинский сидел во главе стола. Перед ним стояла тарелка с остатками завтрака. Он был одет в красный бархатный халат с золотыми кистями, и выглядел как султан, который только что плотно поел и теперь ищет, кого бы унизить.

Рядом с ним стоял худой мужичок в тёмном сюртуке и с папкой под мышкой. Управляющий?

— А, – протянул Чакинский, увидев меня, – явилась. Ну, давай, ближе подойди.

Я подошла, не торопясь. Он смотрел на меня, прищурившись, словно я была преступницей, а он прокурором, который собрался шить мне срок.

— Значит так, – начал он, – помнишь, кто я? Иль нет?

— Помню, – ответила ровно. – Вы – Егор Тимофеевич Чакинский. Мой муж.

— А вчера, безмозглая, что ты говорила? – процедил он и ноздри раздул, как бешеный бык.

— Вчера у меня была разбита голова, и я плохо соображала, – проговорила равнодушно. Честно говоря, мне просто зверски хотелось спать.

Чакинский хмыкнул и откинулся на спинку стула. Внимательно посмотрел на меня с ленивой жестокостью.

— Значит, плохо соображала, – повторил он. – А сейчас хорошо всё с головой?

— Сейчас лучше.

— Ну, раз лучше... – оскалился он и подался вперёд. – Тогда слушай меня внимательно, жена! Ты – моя собственность! Всё, что у тебя есть, – моё! Всё, что ты делаешь, только с моего позволения! А если ты ещё раз... – и он ткнул в меня жирным пальцем, – выкинешь что-нибудь подобное, я тебя, тварь, – он сделал паузу, смакуя страх и ужас жены, правда, я его не боялась, но тело помнило, – на хлеб и воду посажу! Поняла меня, безмозглая квашня?

Я смотрела на этого мерзкого человека, который только что прямым текстом пообещал превратить мою жизнь в ад, и улыбнулась.

— Поняла, – произнесла я. – Всё поняла, Егор Тимофеевич.

Он удивлённо моргнул. Видимо, ожидал слёз и мольбы, а получил холодную улыбку.

— Чего лыбишься?! – рявкнул он.

— Радуюсь, что муж у меня такой заботливый.

Чакинский побагровел. Мужик за его спиной нервно сглотнул.

— Пошла вон, дура! – заорал Чакинский. – И не смей выходить, пока не позову!

Я кивнула ушла.

В коридоре Глаша схватила меня за руку и запричитила в страхе:

— Барыня! Вы что натворили?

— А что не так?

— Он же вас убить мог! – в ужасе шептала она.

— Но не убил же, – ответила я.

Она покачала головой.

Мы вернулись в комнату. Я села на кровать и уставилась в стену.

Итак, Чакинский думает, что я сломаюсь. Он знает, что его жена – это тихая, запуганная и послушная женщина. Он не знает, что в её теле теперь живу я, женщина, которая двадцать лет проработала в системе здравоохранения.

А система здравоохранения, знаете ли, закаляет и после неё никакой купец-самодур не страшен.

Но расслабляться рано. У меня нет денег, нет документов и полное отсутствие свободы. Зато есть молодое и надеюсь, что здоровое тело и моя светлая голова. И Глаша, которая, кажется, за барыню и в огонь и воду.

Надо было действовать. Оставаться в этом доме нельзя. Моя предшественница правильно сделала, что предприняла попытку побега, жаль, что у неё ничего не получилось. Но у меня должно получиться.

— Глафира, а где Егор Тимофеевич хранит деньги и бумаги? – спросила горничную.

— Деньги и бумаги? – переспросила она и нахмурилась. – Так в кабинете, где же ещё. Там у него сундук и стол с ящиками. А что?