И поставили компот.

Я с удивлением посмотрела на тарелку для меня, потом на стол, ломящийся от еды. И перевела взгляд на Чакинского, который в этот момент запихивал в рот очередную котлету.

— Ешь суп, чего смотришь, – приказал он, жуя. – Для тебя старался. Всё самое вкусное.

Я взяла хлеб и отломила кусочек.

— И вам приятного аппетита, – произнесла я вежливо.

И положила хлеб в рот.

Чакинский проследил за мной взглядом и вернулся к своим котлетам. Сожрал одну, вторую, принялся за пироги.

Прошло три минуты.

Я жевала хлеб.

Суп не трогала. Компот тоже не трогала.

Чакинский нахмурился, прекратил жрать и отложил вилку. Поглядел на меня, как я ему хлеб и побагровел.

— А ну жри, убогая! – рявкнул он.

Я удивлённо подняла брови.

— Жрать не обучена, – произнесла спокойно. – А если вы имели в виду «поесть», то я уже съела свою порцию. Я сыта.

И демонстративно доела хлеб.

Чакинский ещё сильнее побагровел и у него дёрнулся глаз.

— Ах ты ж, дрянь! – взревел он и ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. – Срамить меня решила пред слугами?! Голодовку устраиваешь?! Я тебе покажу! Вот я тебе покажу!

И кулаком мне погрозил. Потом вскочил. Лицо у него было красное, как свёкла. Глаза – выпученные и дышал он тяжело.

Я смотрела на него и думала: «Сейчас у него случится инфаркт или инсульт. И меня ещё и обвинят, что я мужа до смерти довела. В этом времени могут».

Но Чакинский не умер, он просто орал на меня. Кричал с чувством про «неблагодарную тварь», «змею подколодную», про то, что «выгнал бы, да совесть не позволяет».

Совесть? У него? Да я чуть не рассмеялась.

— Пшла отсюда! – наконец рявкнул он. – Пшла и не показывайся мне на глаза! Мерзкая баба!

Я с достоинством встала.

— Благодарю за обед, Егор Тимофеевич, – проговорила я. И вышла.

В коридоре остановилась, прислонилась к стене и прикрыла глаза.

Сердце колотилось, руки тряслись. В горле пересохло, очень хотелось пить, но я решила дотерпеть до своей комнаты. Там у меня кувшин с водой. Глаша лично набирает и приносит воду.

С чувством подумала: «Чтобы ты подавился!»

И вдруг услышала, как Чакинский закашлялся и захрипел.

Я ту же сделала шаг обратно в столовую, но к нему уже подскочил слуга с испуганными глазами и изо всех сил стукнул барина по спине. Чакинский откашлялся и отдышался.

— Это всё змея эта, – просипел он. – Змея подколодная сжить со свету меня хочет...

Я усмехнулась и пошла к себе. Жаль, не помер.

В комнате я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сползти на пол не вышло, я потом не поднимусь.

За разреветься ещё как вышло.

Не от страха или обиды. Нет. Просто всё это… Другой мир, тело не моё. Муж-убийца. Одежда неудобная, будь она неладна.

Я плакала минут пять, и всё плохое вышло вместе со слезами, потом я вытерла слёзы и подошла к кувшину, жадно выпила воды.

И села думать.

Чакинский опасен.

Надо срочно бежать. Но к побегу надо основательно подготовиться.

Я мысленно составила список.

Так, мне обязательно нужна карта. Мне нужно знать, где я нахожусь.

Ещё нужны две лошади. Для меня и Глаши. Глашу я здесь не оставлю. Чакинский её со свету сживёт.

И про документы не стоит забывать. Брачный договор, завещание отца, купчие, короче, всё, что есть в кабинете. Я должна всё забрать.

И деньги нужны, хоть сколько-нибудь. На дорогу, еду, ночлег и непредвиденные расходы.

Потом надо одеться по-простому, и с собой взять одежды.

Хлеб, сыр, вода на несколько дней.

И Глашу стоит предупредить. Она должна знать и должна быть готова.

Я тяжко вздохнула.

Дел полно, а времени мало.

Уехал бы этот злыдень куда-нибудь, например, к своей англичанке на свидание, а я бы пока он там, тут бы покопалась.

Но я справлюсь, всё-таки я – хирург-офтальмолог, а хирурги, знаете ли, не сдаются. Мы просто оперируем. Убираем то, что мешает. И зашиваем.

Чакинский – это опухоль, и я его удалю из своей жизни.

А пока – надо готовиться к «операции».

Я встала и подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

Молодая женщина, красивая и уставшая.

— Ничего, я справлюсь.

Потом сняла шаль и стала ждать Глашу.

И вскоре она постучала в дверь и вошла, когда разрешила.

— Барыня? Вы как?

— Живая, – ответила ей. – Помоги мне раздеться, дышать не могу.

И она помогла мне избавиться от этой «капусты». Когда смогла дышать, попросила её принести мне еды всякой разной и вкусной, если возможно, то тайно.

Она покивала и прошептала, будто нас могли услышать:

— А я уже. На кухне отложила кое-что для вас, сейчас барин доест и повара будут убирать и я под шумок вам всё и принесу.

— Спасибо, милая. Ты – золото.

Глаша растаяла от похвалы и обняла меня.