Лицо залепило вонючей жижей. Я закашлялась, пытаясь отплеваться, в ушах звенело. Мужчина стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел на меня с таким удовлетворением, будто только что совершил подвиг.

— Отмыть её! – рявкнул он, обернувшись к кому-то за спиной. – В баню тащите! И только потом домой! Чтобы её духу поганого в моём доме не было, пока она в грязи!

Кто-то подхватил меня под руки. Я не сопротивлялась. Просто не было сил.

Меня волокли через двор, мимо строений, людей, которые смотрели на меня с жалостью и страхом, и я готова поклясться, с любопытством.

«Неужели я в коме? – билась судорожная мысль. – Или это сон? Что происходит? Где я? Кто все эти люди?»

Последнее, что я помнила, это как вернулась домой после сложнейшей операции. Операция на глаза прошла успешно. Зашла в свою шикарную, но одинокую квартиру и… Кажется, у меня закружилась голова и накатила жуткая тошнота. Всё произошло быстро и неожиданно. А дальше ничего, зато очнулась в грязи.

По симптомам похоже, что меня накрыл инсульт.

Меня втащили в натопленную баню. Две женщины в простых сарафанах и с красными лицами, принялись стаскивать с меня мокрую одежду.

Я хотела возмутиться, но слова застряли в горле, потому что, когда с меня сняли верхнюю рубашку, я снова посмотрела на свои руки.

И я убедилась, что это точно были не мои руки!

Мои родные руки были полными и с короткими пальцами. Я знала каждую венку на них и каждую морщинку. Ещё у меня был небольшой шрам на указательном пальце, результат неудачного падения с велосипеда. И кожа у меня была смуглая от природы.

Сейчас я видела руки молодой женщины. У неё были тонкие запястья, длинные пальцы и гладкая молочная кожа без единой морщинки. На левом запястье была родинка, а у меня никогда не было родинки на запястье.

Я перевела взгляд на тело.

Это было не моё тело!

Я всегда была маленькой и полненькой, знаете, такой колобок, который катится по жизни, набивая шишки.

А это тело было стройным. Талия – тоненькая, осиная, а бёдра крепкие и округлые, грудь пышная и высокая.

Кожа вообще молодая, упругая и без единой растяжки или шрамика. Это тело женщины, которой едва исполнилось двадцать лет.

Мне же сорок пять лет, и у меня артроз правого колена и две грыжи в пояснице. Я не могу быть этой женщиной!

Но я – это она.

Женщины в бане окатили меня холодной водой из ушат. Я задохнулась, закашлялась, но они не обратили внимания. Намылили мою голову щёлоком, который щипал глаза, потёрли мочалкой так сильно и ядрёно, что кожа загорелась. Ополоснули. Снова помыли, ещё и вениками отходили. Снова облили водой и завернули в простыню.

Всё это время я молчала, потому что не знала, что говорить. Я была в шоке. Пока меня растирали, я незаметно несколько раз со всей силы щипала себя. Было очень больно. И проснуться никак не удавалось.

Меня закутали в какие-то тряпки и провели через двор в дом.

Дом был большой и с резными наличниками, высоким крыльцом и тяжёлыми дверьми.

Меня провели по коридору, и втолкнули в маленькую и тёмную комнату с одним окном, занавешенным тяжёлой шторой.

Кровать, стол и стул. На столе стояла свеча в медном подсвечнике. На кровати были смятые простыни.

Женщины ушли, закрыв за собой дверь. Я осталась одна.

Доковыляв, рухнула на кровать. Я обхватила себя руками за плечи и попыталась думать.

Итак. Что мы имеем?

Меня зовут Лебедева Анна Михайловна, мне сорок пять лет, я – хирург-офтальмолог, кандидат медицинских наук, работала в краевой больнице, жила одна в квартире. Вчера или когда там, вернулась домой после тяжёлого дня и мне поплохело прямо на пороге. Очнулась уже здесь.

Здесь – это где? Судя по интерьеру, одежде и речи – это Россия, но точно не современная, если, конечно, я не у староверов.

Дверь скрипнула, я обернулась.

На пороге стояла молодая женщина в простом тёмном платье и с повязанным платком. Лицо у неё было доброе, но усталое, как у человека, который много работает и мало спит. В руках она держала поднос. На нём стояла чашка с чем-то горячим, ломоть хлеба, кусок сыра.

— Барыня, – проговорила она тихо. – Вы на меня странно смотрите.

— Память что-то отшибло, – буркнула я. – Не помню ничего...

— Ещё бы не отшибло, – вздохнула она. – Вы меня хоть помните? Я Глаша, горничная ваша, из отчего дому с вами приехала.

Глаша. Глафира.

Это имя вызвало волну доверия в памяти, но не в моей, а в той, другой Анны. Смутное, но тёплое чувство.

— Глаша, – повторила я. – Прости... у меня голова жутко болит. Всё помутилось, и я мало что помню.

Она поставила поднос на стол и всплеснула руками:

— Ох, барыня! Бедняжечка вы моя золотая! Я так и знала! Егор Тимофеевич, этот изверг, вас до беды довёл! Бить вас, а потом ещё и головой об стену – это же надо было додуматься!

Я осторожно коснулась затылка и правого виска. В этих местах больше всего болело. Вот же урод!