— Это самое милое, что я когда-либо слышала, Трэвис. А как насчет сюрпризов для тебя самого?

Он пожимает своими огромными плечами.

— Только если я доверяю тому, кто их делает.

— Логично. Тогда про еду. Я не знаю, что ты запланировал, но сегодня я хочу, чтобы мы ели твою любимую еду.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Мою любимую еду?

Я киваю.

— А если тебе не понравится? Сегодняшний вечер для тебя не меньше, чем для меня, — говорит он с ноткой беспокойства.

— Мне понравится, — уверенно говорю я. — А если вдруг нет, в чем я сомневаюсь, потому что я не привередлива, значит, больше никогда это есть не буду. Все просто. Но я хочу знать о тебе такие вещи. Пожалуйста?

Он качает головой, уголок губ приподнимается.

— Тебе невозможно отказать.

В итоге мы берем китайскую еду навынос. Я не ела ее уже много лет и даже не помню, любила ли раньше, но машина наполняется восхитительным ароматом, пока Трэвис везет нас куда-то дальше — еще один сюрприз.

Через двадцать минут он останавливается в месте, где я раньше не бывала. На холме, возвышаясь над всем, купол обсерватории открывает вид на панораму Лос-Анджелеса. Солнце уже начинает скрываться за горизонтом, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, и у меня перехватывает дыхание.

Трэвис достает из багажника пакеты с едой и что-то еще, но я почти не замечаю этого. Я смотрю на горизонт, и вдруг чувствую, как к горлу подступает ком.

Лос-Анджелес никогда не был для меня домом. Домом для худших лет моей жизни — да. Домом для теплых воспоминаний, счастливых моментов, свободы? Нет. Совсем нет. В юности я мечтала уехать отсюда и поклялась, что никогда не вернусь.

Так почему сейчас у меня сжимается сердце, и не от боли, когда я смотрю на силуэт города, который отнял у меня так много?

— Все в порядке? — тепло Трэвиса проникает под кожу, когда он кладет ладонь мне на поясницу.

Я прижимаюсь к нему.

— Красиво, правда?

Если бы я в этот момент смотрела на него, я бы заметила, как он смотрит на меня, говоря:

— Красиво.

У меня так пересохло в горле, что приходится сглотнуть.

— Почему я больше его не ненавижу?

— Город?

Я киваю, удивляясь, как легко даются мне эти слова.

— Я говорила себе, что никогда сюда не вернусь, и вот я здесь. Я не хочу жить тут всю жизнь, но я больше не хочу… не хочу бежать, как раньше.

Он притягивает меня ближе, пока лоб не упирается ему в грудь, а меня не окутывает знакомый запах.

— Я чертовски тобой горжусь, — говорит он мне в волосы. — Горжусь тем, что ты так чувствуешь. Знаешь, что это значит?

Я уже начинаю понимать, но хочу услышать его взгляд.

— Что?

— Рост. — Одно простое слово. Одна простая правда. — Ты больше не позволяешь им отнимать у тебя радость.

Мне приятно, что он видит это именно так, потому что я чувствую то же самое.

В этот момент у него урчит живот, и я, смеясь, отстраняюсь.

— Кто-то проголодался.

Это что, румянец у него на щеках?

Он наполовину смеется, наполовину смущается, качает головой и переплетает пальцы с моими.

— Пойдем. Найдем место.

Оттого что мы с Трэвисом держимся за руки, сердце бешено колотится в груди, и я не замечаю плед в его другой руке, пока мы не останавливаемся на аккуратном газоне перед обсерваторией.

Он отпускает мою руку лишь для того, чтобы постелить плед, а потом снова берет ее и помогает мне сесть. Мы раскладываем контейнеры с едой, и, несмотря на то что вокруг есть люди, я ощущаю удивительное уединение. Нет, не уединение — близость.

— Не могу поверить, что ты устроил мне пикник, — говорю я с улыбкой, когда мы начинаем открывать аппетитно пахнущие коробочки.

— Может, стоило сначала спросить, — задумчиво произносит он.

— Эй, — я накрываю его руку своей, прерывая этот ход мыслей. — Я никогда раньше не была на пикнике, так что все идеально. Я тебе доверяю, Трэвис. И у тебя отличный вкус, знаешь? Это место потрясающее.

Он заметно расслабляется, разворачивает наши руки, и теперь он держит мою ладонь. Это тонкое, почти незаметное проявление доминантности вызывает странное, непривычное, но приятное тепло внизу живота.

— У меня и правда отличный вкус. Я ведь нанял тебя, верно? — поддразнивает он.

Мы разжимаем руки, чтобы я могла открыть контейнер со спринг-роллами, и у меня текут слюнки.

— Знаешь, я всегда хотела спросить, почему ты вообще меня нанял. Мне казалось, что я тебя бесила.

Он хмыкает.

— У меня было внутреннее чувство.

— Внутреннее чувство, значит? — поддразниваю я в ответ, откусывая кусочек. Мне стоит огромных усилий не застонать. — Это, кстати, невероятно вкусно.

— Рад, что тебе нравится. — Его улыбка небольшая, но искренняя, прежде чем он тоже берет один. — Не знаю, как еще это назвать. Сначала ты мне не особенно нравилась.

Я смотрю на него во все глаза.

— Простите?