Я тогда промолчала, сделала вид, что ничего не заметила. Однако на следующей ночевке присмотрелась внимательнее к мискам, которые хозяйка поставила перед нами. В моей плавали куски мяса, бульон был покрыт золотистыми бляшками жира. А в миске Игната была лишь одна капуста.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он поднял на меня ничего не выражающий взгляд. Сказал коротко:

— Ешь.

И я поняла, что никаких объяснений не будет.

Может, ему стало жалко меня? Тощая, бледная, вся в черном, да еще с запавшими щеками. Я сама у себя жалость вызывала. А может, ребенка пожалел, наследника боярского рода.

Я решила не теряться в догадках. Просто зачерпнула ложкой кусок мяса с бульоном и положила в миску Игната, пока тот на секунду отвернулся.

Он заметил. Несколько мгновений смотрел в миску так, словно я подлила туда яда. То сводил брови к переносице, то поднимал домиком. Наконец спросил односложно:

— Зачем?

Я ответила так же, как он:

— Ешь.

И сосредоточилась на ужине.

На ночевках я слушала разговоры. Ямщики обсуждали одно и то же: налоги, бунты, разгорающуюся на западе войну. Игнат хмурился, когда речь заходила о разбойниках и беглых крестьянах, шаливших по лесам. В такие моменты он словно ненароком клал руку на саблю. А я вспоминала, что где-то в санях, в мешках с припасами, у него спрятана пищаль — длинное ружье с деревянным прикладом и стволом, похожим на дудку.

Об этом я тоже узнала случайно, когда однажды спросила, зачем ему кожаная перевязь, которую он называл «берендейкой».

— Дороги неспокойные, — сказал он тогда.

К концу первой недели пути я выяснила, что на берендейке он носит зарядцы с отмеренным порохом, сумку с пулями, сумку с фитилем и еще рог с порохом для натруски на зарядную полку пищали. А потом и увидела пищаль в деле, когда Игнат подстрелил тетерева нам на ужин.

Март мы встретили на второй неделе пути, но погода не изменилась, весной даже не пахло.

К этому времени я уже не помнила, как выглядела моя жизнь до всего этого. Осталась только дорога. Бесконечная, однообразная, серая. Она выматывала меня. Сидя в санях, я уставала так, что на ночлеге просто валилась на лавку и засыпала, порой не успев доесть ужин.

Думаю, Игнату тоже было нелегко, но он не жаловался. Правил лошадью, искал ночлег и молчал. Он был очень немногословен, да и я с разговорами не лезла. О чем говорить, если все уже сказано?

Так мы проехали Вологду, Великий Устюг, Соль-Вычегодскую, Кайгородок и через три недели прибыли под Соликамск. Но достичь города не успели: из-за плохой погоды и рыхлого снега сумерки накрыли нас посреди леса.

Игнат натянул вожжи и указал вперед:

— Там сторожка.

Сторожка стояла у самой дороги. Низкая, почерневшая, вросшая в снег по самую крышу, которая местами провалилась. Остановив лошадь, Игнат молча слез и начал расчищать вход. Я осталась сидеть в санях, вжавшись в солому, и смотрела, как он пробивается сквозь сугроб.

Дверь держалась на одной петле. Игнат толкнул ее, и она жалобно скрипнула, открывшись внутрь.

— Вылезай, — бросил он мне. — Здесь заночуем.

Я переступила порог, морщась от боли в онемевших ногах.

Внутри было темно и пусто. Стены из толстых бревен прогнили, из щелей дуло. Пол земляной, утоптанный до каменной твердости. В одном углу — остатки старого очага: почерневшие камни и куча пепла. В другом — гнилая солома.

Игнат бросил в очаг охапку хвороста, разворошил золу. Затем нашарил лучину, чиркнул кресалом. Искра, другая — и слабый желтый свет разлился по комнате, выхватывая из мрака голые стены и большой глиняный горшок с отбитым венчиком, брошенный кем-то у очага.

Огонь разгорался плохо. Дрова были сырыми, чадили, и дыма было больше, чем тепла. Но даже это слабое тепло казалось даром небес. Я села на корточки у очага и протянула замерзшие руки.

Между тем Игнат сгреб в кучу солому, поближе к огню. Она воняла мышами, но все лучше, чем голый пол. Сверху расстелил попону. Овчина, которую дали мне в деревне, пошла под бок, поверх попоны.

— Ложись, — сказал, кивая на эту импровизированную постель.

Я не стала спорить. Легла, закуталась в тулуп, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

25

От земли шел холод, не дающий расслабиться. Я поймала себя на том, что мелко дрожу. А потом услышала, как Игнат подошел ко мне, ничего не спрашивая, укрыл своим армяком и так же молча вернулся к огню.

Я хотела сказать ему, что он тоже устал и замерз, но слова застряли в горле. Поэтому просто зарылась лицом в воротник, вдыхая запах дыма и лошадиного пота, и не заметила, как провалилась в сон.

А очнулась от крика.

Сначала не поняла, что происходит. Сознание выныривало из темноты медленно, как из вязкой мути. Шум, топот, чужие голоса. Потом дверь слетела с петель вместе с треском и грохотом.

Внутрь ворвался холодный воздух, а следом — три тени.

— Выкладывай добро! Живо!

Голоса были злые, гортанные. Я успела увидеть, как Игнат вскочил. В его руке блеснула сабля, и первый удар отбросил нападавшего назад.

— Ульяна! — крикнул он, закрывая меня спиной. — В угол!