Несколько минут я разглядывала его профиль. Но внезапно он словно что-то почувствовал, повернул голову, взглянул на меня.

Я тут же замерла, притворяясь спящей. Мое лицо было в тени, он не мог меня видеть. И все же сердце встревоженно екнуло, когда я почувствовала взгляд Игната.

Смотрел он долго. То ли и правда понял, что я не сплю, то ли просто задумался. А когда отвернулся к огню — я снова уснула и спала уже до утра.

Разбудили меня шаги, стук дверей, голоса. За заледеневшими окнами сочился серый, мутный свет.

Зевнув, я поднялась. Машинальным жестом, доставшимся от прежней хозяйки тела, поправила сбившийся платок на голове. Потянулась за вторым — грубым, шерстяным, которым закутывалась поверх нижнего, и вдруг поняла, что выспалась. Действительно выспалась — впервые с тех пор, как попала сюда.

Теплая печь, сытный ужин и овчина, которой меня укрыли, сделали свое дело. Но стоило мне повернуть голову и увидеть Игната, который уже собирал вещи, как внутри снова зашевелилась тревога.

Стрелец не смотрел на меня. Он слушал хозяина, который что-то говорил о дороге. Потом бросил мне, даже не обернувшись:

— Собирайся. Выезжаем.

И покинул избу, впустив внутрь волну холода.

Когда я вышла на крыльцо, он уже проверял упряжь у саней, поправлял ремни и оглаживал лошадь.

Я молча забралась в сани. Прикрыла лицо от ветра краем шерстяного платка, и мы продолжили путь.

Дни потекли один за другим, вскоре я перестала их различать.

Лес сменялся полями, поля — лесом. Снег шел, потом переставал, потом начинался снова. Мы ехали молча. Я смотрела на спину Игната, на небо, на однообразный белый пейзаж, и старалась не думать о том, что будет в конце этого пути.

Чаще всего мы останавливались на ямских станциях. Там нас ждали горячая еда и короткая ночь в тепле. Но иногда не успевали добраться до станции за световой день, и тогда приходилось искать другие варианты.

Нас спасали лесные сторожки, о которых Игнат заранее узнавал у ямщиков, и темные избы замерзших деревень, где крестьяне пускали нас переночевать за несколько медных монет.

А когда между станциями не было ни жилья, ни зимовья, нам приходилось ночевать прямо в санях. В такие ночи я лежала, зарывшись в сено и закутавшись в тулуп. Прислушивалась к треску костра, который до утра поддерживал Игнат, и боялась уснуть. Потому что в лесу выли волки — протяжно и низко, словно кто-то тянул жилы из живого тела.

Услышав этот вой впервые, я испытала такой дикий ужас, что не могла даже пошевелиться. Просто оцепенела, а он повторялся, с каждым разом становясь все ближе и ближе.

Так близко, словно волк находился у меня за спиной.

Я только и смогла, что скосить глаза в сторону и отыскать Игната. Стрелец не спал, сидел у костра держа саблю на коленях. В свете огня его лицо казалось маской, высеченной из камня.

— Не вставай, — предупредил он тихо, заметив мой взгляд. — Они не подойдут, огня боятся.

Он не сказал, что будет, если огонь погаснет. Но я и так это поняла.

А на третий день увидела их.

24

С собой мне не дали никаких вещей, кроме тех, что были на мне. Старый тулуп с торчащей из дыр соломой, два платка, поршни с онучами и две рубахи.

Нижняя — исподница — когда-то белая, была тонкой, льняной. Вкруг ворота и на подоле виднелся красный узор, который Ульяна вышивала собственными руками. Теперь она стала серой, потной, местами порванной. На рукавах запеклась кровь — еще с тех дней, которые я не помнила. Но заживающие синяки и ссадины по всему телу подсказывали, что меня били плетьми, тащили и бросали на пол.

Поверх исподницы Ульяна носила опашень из плотного шелка кармазинного цвета. У него были длинные рукава, сужающиеся к запястью, и серебряные пуговицы величиной с грецкий орех.

Иногда в голове всплывали обрывки сцен, в которых я видела себя в этом одеянии. Но его содрали вместе с отороченной собольим мехом душегреей, когда Ульяну бросили в клеть.

Взамен свекровь приказала облачить невестку то ли в рясу, то ли в саван из грубой колючей шерсти. В чем я сейчас и была.

Этой одежды мне бы вряд ли хватило, ведь путь был неблизкий. Но на одной из станций хозяйка увидела, как я кутаюсь в дырявый тулуп, и протянула мне телогрейку.

— В дороге пригодится, — сказала она.

В другом месте мне дали теплые мягкие онучи, в третьем — кусок овчины, который я теперь стелила под себя в санях. Кто-то подарил рукавицы, кто-то — старую, но чистую рубаху.

Женщины не спрашивали, кто я, откуда и куда еду. Но они видели, что я нуждаюсь, и помогали по мере сил.

По крайней мере, я так считала и каждый раз благодарила их от всего сердца. Пока не увидела, что Игнат платит за эти «подарки» из тех скудных копеек, которые дал ему воевода.