— Ищет. Но постоянно прятаться — не решение. — Я ковыряюсь в тарелке с яйцами, аппетит отсутствует. — По крайней мере, на работе есть люди, камеры наблюдения, охрана. Там я буду в большей безопасности, чем где-либо еще.

— А как добраться? Он может следить за твоим домом, преследовать тебя...

— Такси туда и обратно. Разные маршруты каждый раз. Я буду осторожна.

Бет не выглядит убежденной, но кивает. — Я отвезу тебя сегодня. На всякий случай.

Возвращение в «Хартвелл» кажется сюрреалистичным. То же серое здание, те же охранники, тот же оживленный вестибюль, полный людей, живущих нормальной жизнью. Жизнью, в которой нет места свидетельству убийства или бегству от убийц.

Я прохожу через охрану по пропуску, сверхчувствительная к каждой камере, каждому выходу, каждому лицу, которое может смотреть на меня. Поездка в лифте на четырнадцатый этаж кажется бесконечной, сердце колотится о ребра.

Миранда практически набрасывается на меня, как только я дохожу до своего стола.

— Сафи! Боже мой, мы так волновались. Как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь... — Она замолкает, впервые по-настоящему разглядывая мой вид. — Ты ужасно выглядишь. Ты уверена, что тебе стоит возвращаться?

Я ловлю свое отражение в мониторе ее компьютера и морщусь. Темные круги под глазами, бледная, осунувшаяся кожа, волосы собраны в небрежный пучок, потому что у меня нет сил их укладывать. Я выгляжу именно так, как и есть — женщина, живущая на адреналине и страхе.

— Я в порядке, — лгу я, устраиваясь в кресле. Розы исчезли, их заменил простой хлорофитум. Больше никаких подарков от Себастьяна. Отсутствие должно успокаивать, но вместо этого оно кажется зловещим. Как затишье перед бурей.

— Я так рада, что ты вернулась. Без тебя был хаос с проектом прибрежной застройки. Заседание совета на следующей неделе, и...

Я позволяю ее болтовне омывать меня, пока включаю компьютер, пытаясь вновь войти в рутину нормальной жизни. Куча писем накопилось за время моего отсутствия. Обновления по проектам. Запросы на встречи. Мелочи мира, который продолжал вращаться, пока мой разваливался.

Это почти работает. В первый час мне удается потеряться в архитектурных планах и отчетах о приобретениях. Один блаженный час я чувствую себя почти нормальной.

Затем кто-то роняет кофейную кружку в кухонной зоне.

Звук удара керамики о пол заставляет меня подпрыгнуть так резко, что я опрокидываю свой кофе, разливая его по столу. Сердце колотится так, будто меня преследуют, адреналин заливает систему.

— Черт, простите! — доносится из кухни чей-то голос. — Руки-крюки!

Смех, легкое товарищество людей, не вздрагивающих от каждого резкого звука. Людей, которые не оглядываются постоянно через плечо. Людей, которые спят всю ночь без кошмаров о руках на шее и удовлетворенных взглядах в глазах убийц.

Но до конца утра каждый шаг в коридоре заставляет меня напрягаться. Каждый звонок лифта — я поднимаю взгляд, ожидая увидеть Себастьяна, шагающего к моему столу. Каждый телефонный звонок с чужого номера заставляет меня замирать в ожидании, когда назовут мое имя.

К обеду я измотана постоянной бдительностью.

— Тебе нужно поесть, — говорит Миранда, присаживаясь на край моего стола с сэндвичем. — У тебя немного бледный вид.

— Я не очень голодна.

— Когда ты в последний раз нормально ела?

Я пытаюсь вспомнить. Бет готовила завтрак сегодня утром, но я только ковырялась в еде. Вчера... я вообще ела вчера? Дни слились воедино, каждый измеряется только тем, появился Себастьян или нет.

— Я в порядке, — повторяю я, но даже я больше не верю в это.

Вторая половина дня хуже. Концентрация на нуле, я ловлю себя на том, что смотрю на один и тот же абзац контракта двадцать минут, не воспринимая ни слова. Хуже того, я постоянно плачу без причины — читаю письмо о бронировании переговорных, и вдруг глаза застилают слезы.

Я отпрашиваюсь в туалет три раза, плеская холодную воду на лицо и читая себе строгие нотации о том, чтобы взять себя в руки. Но каждый раз, когда я возвращаюсь к столу, подавляющая печаль снова опускается на меня, как тяжесть.

Это не скорбь по Деймону, точно. Я знаю, что он становился нестабильным, возможно, опасным. Но это скорбь по жизни, которая, как я думала, у меня была, по безопасности, которую, как я думала, я нашла с Себастьяном, по человеку, которым я была, до того как увидела чью-то смерть.

Теперь я другой человек. Жестче в одних отношениях, более хрупкая в других. Из тех, кто вздрагивает от кофейных кружек, плачет над обычными письмами и одержимо проверяет выходы.

Из тех, кто становится свидетелем убийства и убегает в ночи.

Около трех часов я пытаюсь сосредоточиться на заявке на планирование, когда звонит мой рабочий телефон. Звук заставляет меня снова подпрыгнуть, но я заставляю себя ответить профессионально.

— Сапфир Дженкинс, отдел приобретений.