Я думаю о Себастьяне: опасном, одержимом, совершенно неправильном для меня во всех рациональных смыслах. Но реальном. Настолько интенсивно, подавляюще реальном.

— К себе самой, — говорю я наконец. — К человеку, которым я на самом деле являюсь, вместо того, кем, как я думала, я должна быть.

Деймон смотрит на меня долгим взглядом, его лицо сменяется разными эмоциями, которые я не могу прочитать. Наконец, он, кажется, сдувается.

— Я люблю тебя, — тихо говорит он. — Я любил тебя три года. Разве это ничего не значит?

— Это значит всё, — честно говорю я ему. — Но этого недостаточно, чтобы построить жизнь, если любовь не взаимна.

— Ты любишь меня.

— Люблю. Просто не так, как тебе нужно. Не так, как ты заслуживаешь.

Он проводит рукой по волосам, выглядя внезапно постаревшим. — Есть кто-то другой, да?

— Дело не в ком-то другом. Дело во мне, наконец, признающей, чего я хочу.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я тебе даю.

Я оставляю его стоящим на кухне, в окружении остатков нашего последнего ужина вместе. В коридоре я слышу, как он хлопает дверцами шкафчиков, его голос повышается в гневе, которого я рада не понимать. Вскоре раздается звук бьющейся посуды.

К тому времени, как я выхожу на улицу, я плачу. Не о том, что я потеряла, а о том, чего у меня никогда не было. О трех годах, которые я потратила на попытки быть кем-то, кем я не являюсь. О боли, которую я причинила Деймону, позволив ему верить в будущее, которому никогда не суждено было случиться.

Но под чувством вины и печали есть что-то еще. Что-то, похожее на облегчение.

Я свободна. Впервые за годы я полностью, ужасающе свободна выбирать то, чего я на самом деле хочу, вместо того, что имеет смысл.

И то, чего я хочу, стоит в тени клуба где-то в городе, вероятно, наблюдая за каждым моим движением, ожидая, пока я признаю то, что мы оба уже знаем.

Что безопасность никогда не была вариантом для такой, как я.

Что некоторые люди созданы для огня, даже если он сжигает их заживо.

Глава двадцать третья

Себ

Я просматриваю квартальные отчеты, когда голос Мэттью раздается через интерком с необычной неуверенностью.

— Себ? Здесь кое-кто хочет тебя видеть.

Я смотрю на часы — почти девять. Официальные рабочие часы давно закончились, остались только те встречи, которые требуют уединения и конфиденциальности.

— Я никого не жду, — отвечаю я, не поднимая взгляда от финансовых прогнозов, которые нужно проверить до завтрашнего заседания совета.

— Это мисс Дженкинс.

Я резко поднимаю голову. Сафи. Здесь. В «Сайрене». В 9 вечера в среду.

— Пришли ее наверх. — Слова вырываются грубее, чем я намеревался, выдавая внезапное учащение пульса.

Через несколько минут я слышу гул частного лифта.

Я встаю, отходя от стола, внезапно осознавая каждую деталь своей внешности. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, верхняя пуговица расстегнута, волосы слегка взлохмачены от того, что я проводил по ним руками во время работы. Я выгляжу как то, что я есть — человек, который владеет ночью, который процветает в тенях, которых большинство людей боится.

Двери лифта разъезжаются, и Сафи шагает в мой кабинет.

На ней черное платье, облегающее, изысканное, потрясающее. Волосы распущены, спадают темными волнами на плечи. На ней моя помада, темно-красная, которая отмечает ее как мою, признает она это или нет.

Но именно ее глаза останавливают меня. Исчез страх, колебания, постоянная битва между «хочу» и «должна». Вместо этого я вижу то, чего никогда не видел раньше: решимость.

— Сафи. — Ее имя слетает с моих губ, как молитва.

— Я рассталась с ним. — Слова падают между нами, как брошенная перчатка. — Всё кончено. Я положила этому конец.

Удовлетворение, которое заливает меня, первобытно, собственническое. Она здесь. Она свободна. Она моя.

— И? — Я сохраняю голос нарочито нейтральным, хотя каждый инстинкт кричит мне сократить расстояние между нами, заявить права на то, чего я ждал.

— И я устала притворяться, что не хочу этого. — Она делает шаг ко мне, подняв подбородок в вызове. — Я устала бороться с чем-то, что больше нас обоих.

— О чем именно ты говоришь, Сафи?

Она сокращает оставшееся расстояние между нами тремя решительными шагами, поднимаясь, чтобы схватить мое лицо обеими руками. — Я говорю: перестань говорить.

Ее рот врезается в мой с отчаянием, равным моему. Это не нерешительный поцелуй из переулка, отягощенный виной и смятением. Это голод, чистый и сырой, три недели подавляемого желания наконец получили разрешение гореть.

Я не медлю. Мои руки находят ее талию, притягивая к себе достаточно сильно, чтобы оторвать ее ноги от пола. Она ахает мне в рот, и я проглатываю звук, углубляя поцелуй, пока между нами не остается места.