— Он прислал мне сегодня розы, — тихо говорю я. — Точный цвет помады, которая была на мне, когда мы целовались.

Брови Бет взлетают. — И?

— И вместо того, чтобы испугаться, как раньше, я была... — Я ищу правильное слово. — Взволнована. В восторге от того, что он помнит, что он думал обо мне.

— Сафи...

— Я знаю, как это звучит. Я знаю, кто он, на что он способен. Но я не могу перестать хотеть его. — Признание ощущается как физическое облегчение, как вскрытие раны. — Я пыталась убедить себя, что это был просто момент слабости, но это не так. Я хотела его до того, как он поцеловал меня, и хочу еще больше сейчас.

Бет изучает меня долгим взглядом. — Что ты собираешься делать?

— Не знаю. — Я делаю дрожащий глоток кофе. — Я люблю Деймона. Правда. Но это другая любовь.

— А Себастьян?

— Себастьян — это не любовь. Себастьян — это... — Я пытаюсь найти слова. — Одержимость. Обладание. Что-то опасное и поглощающее, от чего мне следует бежать.

— Но ты не хочешь бежать.

— Нет, — признаю я, правда горькая и одновременно сладкая на языке. — Я не хочу бежать. Я хочу нырнуть с головой в то, что между нами, будь что будет.

Бет откидывается на спинку стула, обдумывая. — Ты знаешь, что это не может хорошо кончиться, да? Такие мужчины, как Себастьян Блэквуд, не строят нормальных отношений. Они не идут на компромисс и равенство, ни на что из того, чего ты заслуживаешь.

— Я знаю.

— И ты все еще хочешь его?

— Я все еще хочу его. — Признание похоже на шаг с обрыва. — Помоги мне, Боже, Бет, но я все еще хочу его.

Я возвращаюсь на работу со словами Бет, эхом звучащими в голове. Она права, конечно. Себастьян Блэквуд опасен, собственнический, из тех мужчин, которые берут то, что хотят, не спрашивая разрешения. Связаться с ним было бы верхом глупости.

Но когда я вижу розы на столе, их темно-красные лепестки ловят послеполуденный свет, все, о чем я могу думать, — это как его рот чувствовался на моем.

Около трех часов прибывает еще одна доставка. На этот раз маленькая элегантная коробочка из бутика на Бонд-стрит. Мои руки слегка дрожат, когда я расписываюсь, остро осознавая любопытный взгляд Миранды с другой стороны прохода.

Внутри, уложенный в папиросную бумагу, лежит тюбик помады Chanel. Rouge Noir. Тот самый оттенок, который был на мне в пятницу вечером.

Нет записки, но она и не нужна. Послание ясно: я помню все. Каждую деталь. Каждый момент.

Я должна быть в ужасе. Я должна вызвать охрану, сообщить о домогательствах, сделать что-то рациональное и ответственное. Вместо этого я ловлю себя на том, что открываю тюбик, глядя на темно-красный цвет, который теперь навсегда связан со вкусом его губ.

Прежде чем я успеваю остановиться, я в туалете, наношу его дрожащими пальцами. В зеркале мои губы выглядят полнее, чувственнее. Больше как у женщины, которую целуют в темных переулках опасные мужчины.

Женщина, смотрящая на меня в ответ, — не та предсказуемая Сафи, которая встречается с хорошим ИТ-консультантом, копит на дом и поступает правильно. Эта женщина выглядит голодной. Беспокойной. Как будто ее пробудили к возможностям, о существовании которых она не знала.

Я должна стереть ее. Я должна вернуться за свой стол и притвориться, что этого не было. Вместо этого я касаюсь губ, вспоминая, как Себастьян провел по ним большим пальцем перед тем, как зацеловать меня до потери сознания.

Мой телефон жужжит от сообщения от Деймона: Ужин сегодня? Я готовлю.

Домашняя атмосфера этого, сладкое, обычное предложение от моего сладкого, обычного парня, должна успокаивать меня. Вместо этого она ощущается как клетка, захлопывающаяся вокруг меня.

Я печатаю в ответ: Перенесем? Я вымотана из-за работы.

Еще одна ложь. Я не вымотана из-за работы. Я вымотана от желания того, чего не должна хотеть, от жажды чего-то опасного и неправильного и совершенно не вписывающегося в осторожные границы, которые я выстроила вокруг своей жизни.

Но, глядя на свое отражение, на женщину с помадой Себастьяна на губах, я задаюсь вопросом, были ли эти границы когда-либо созданы, чтобы сдерживать меня. Или это были просто стены, которые я построила, чтобы защитить себя от слишком сильных чувств.

В любом случае, Себастьян Блэквуд насильно сносит их, одним тщательно выбранным подарком за раз.

И самая ужасная часть не в том, что он это делает.

А в том, что я хочу, чтобы у него получилось.

Глава двадцать первая

Себ

Охранник в «Хартвелле» держит меня в курсе в течение дня. В 8:47 он видел, как Сафи пришла к своему столу, и на этот раз она оставила цветы. Затем в 15:15 она расписалась за помаду. Двадцать минут спустя она сидела за своим столом, ее губы были того великолепного красного оттенка.

Медленная улыбка расплывается по моему лицу. Идеально. Она больше не борется. Она участвует.