— «На случай, если тебе понадобится вспомнить, как пахнет желание». — Я могу представить ее реакцию. Румянец, который разольется по щекам, как расширятся зрачки, когда она вдохнет и вспомнит, как именно ощущалось быть прижатой ко мне.

— Себ, — осторожно говорит Мэттью, — ты уверен в таком подходе? Это... интенсивно.

— Хорошо. Интенсивность — именно то, что ей нужно. — Я встаю, снова подходя к окну. Где-то там она, вероятно, ужинает с этим скучным ублюдком, притворяясь, что слушает его обыденную болтовню, думая обо мне. — Она жила половинчатой жизнью, Мэттью. Я предлагаю ей нечто настоящее.

— А если она не захочет?

Вопрос повисает в воздухе, и на мгновение сомнение проникает внутрь. Но затем я вспоминаю, как она поцеловала меня в ответ, отчаяние в ее прикосновении, тихие звуки, которые она издавала, когда я прижимал ее к той стене.

— Она хочет. Она просто боится хотеть. — Я поворачиваюсь к нему. — Страх заставляет людей делать глупости, например, бежать обратно к знакомому вместо того, чтобы принять то, что может их преобразить.

— Так ты собираешься сломать ее защиту?

— Я собираюсь напомнить ей, что некоторые вещи нельзя игнорировать. Что некоторые связи слишком сильны, чтобы притворяться, что их нет. — Я подхожу к маленькому бару в углу офиса, наливая себе порцию виски. — Она может сколько угодно быть с ним, но каждый раз, когда она почувствует запах роз, нанесет помаду, вдохнет этот одеколон, она будет думать обо мне.

Виски обжигает горло, но это ничто по сравнению с огнем в моей груди. — Я играл по правилам, которые не применяются к тому, что у нас есть. Был терпеливым, давал ей пространство, ждал, пока она придет ко мне. Но она не сделает этот шаг сама. Она слишком боится того, что это значит.

— Так ты отнимаешь у нее выбор?

— Я делаю так, чтобы этого выбора невозможно было избежать. — Я допиваю напиток, ставя стакан с нарочитой точностью. — Она может говорить себе, что это был просто поцелуй, просто момент слабости. Но когда начнут поступать эти напоминания, она больше не сможет лгать себе.

Мэттью медленно кивает. — А парень?

— Что с ним? — Мой голос становится тверже. — Он не имеет значения. Просто временная фигура, согревающая ее постель, пока она не признает, чего хочет на самом деле.

— Он может видеть это иначе.

— Значит, он заблуждается еще сильнее, чем я думал. — Я проверяю часы, флорист уже должен готовить розы, чтобы доставить их первым делом утром. — Деймон Филлипс — ничто. Посредственный мужчина, который в конце концов уморит ее скукой. Он не выиграет эту битву.

Я уже могу представить завтрашнее утро: Сафи приходит на работу и находит темно-красные розы на столе, точный цвет помады, отметившей меня три ночи назад. То, как у нее перехватит дыхание, как расширятся зрачки. Как она оглядит офис, гадая, кто наблюдает, зная, что это я.

— Помаду доставят завтра днем, — продолжаю я, планируя каждый ход, как шахматную партию. — В то же время, что и цветы в прошлый раз. Она начнет ожидать их, предвкушать. А затем, одеколон завтра вечером, когда она будет дома и уязвима.

— Ты очень тщательно это оркеструешь.

— Потому что это больше не игра, Мэттью. Это война. — Я подхожу к столу, открывая папку, которую веду на нее. Фотографии, расписания, все, что мне нужно знать, чтобы быть именно там, где она нуждается во мне, когда она нуждается во мне. — Она думает, что может поцеловать меня так, а затем вернуться к своей комфортной жизни. Она ошибается.

Правда в том, что я покончил с терпением. Закончил притворяться, что это что-то меньшее, чем одержимость, которая пожирает меня. Каждый день, который она проводит с ним, — это день, когда она отрицает то, что мы оба знаем, является неизбежным.

— Она будет бороться, — замечает Мэттью.

— Конечно, будет. В этом и заключается интерес. — Я закрываю папку, решение принято. — Но она не может бороться с химией, и она не может бороться с судьбой. То, что у нас есть, больше ее страха, больше ее потребности в безопасности.

Я думаю о том, как она дрожала, когда я коснулся ее лица, как она прижималась ко мне вопреки себе. Это настоящая Сафи, та, что похоронена под слоями приличия и осторожных решений. Та, которая всю жизнь ждала, чтобы кто-то увидел ее за поверхностью.

— К концу этой недели она не сможет думать ни о чем другом, — говорю я с тихой уверенностью. — Каждое чувство будет связано со мной. Зрение, обоняние, вкус — я завладею ими всеми.

— А если она все равно выберет его?

Вопрос задевает нерв, который я не хочу слишком пристально рассматривать. Но я отталкиваю сомнение, заменяя его уверенностью.

— Она не выберет. Потому что глубоко внутри она знает то же, что и я: то, что у нас есть, — редкость. Однажды попробовав настоящую страсть, настоящую связь, все остальное кажется бледной имитацией.