— Знаете, а вы – алмаз, Кудрина, — он снимает очки, чтобы протереть стёкла. — Максимальный балл в рейтинге. Удивительное рвение. Это… как-то связано с тем, что случилось в вашей семье? Поэтому и юрфак?

Воздух в кабинете внезапно густеет.

Я смотрю на него, не моргая, не зная, что сказать.

— Никто ведь в итоге не был наказан, правильно? — продолжает он. — Да, гонки нелегальные, опасная эстакада на ремонте, но ведь виновник аварии был? Были записи с видеорегистраторов, все знали, чья машина подрезала автомобиль вашего брата, но в итоге деньги и связи решили вопрос.

Перед глазами вспыхивает багровый туман. Четыре года назад.

Запах стерильной больничной палаты, писк реанимационных мониторов, белый, перекошенный от горя профиль отца, который поседел за одну ночь. Мама, вцепившаяся в край моей куртки и повторяющая сухими губами: «Он дышит, Зоенька, он просто спит...»

— Если я могу оказать какую-то юридическую помощь…

Глухая, яростная защита захлопывается внутри с лязгом тюремного затвора. Не смей. Не смей меня жалеть. Не лезь в эту рану своими чистыми, холёными руками.

— Мне не нужна помощь, Дмитрий Андреевич, — чеканю я, отступая к выходу. — Я пришла за дипломом, и я его получу. За свитер спасибо, всего доброго, не болейте…

Я выскакиваю в коридор, хватаясь за холодную хромированную ручку, и почти бегу прочь.

***

Дверной замок щёлкает с привычным сухим треском.

Я стягиваю ботинки в тесной прихожей нашей старой панельки на окраине, в которую пришлось переехать из благоустроенного центра. Здесь пахнет домом: сушёной мятой, каплями от давления, которые пьёт мама, и согревающей мазью на барсучьем жире.

Обои в коридоре местами потёрты, линолеум у порога давно просится на свалку, но после сверкающего пластиком и стеклом нового корпуса это место кажется единственной настоящей крепостью.

— Сеструня, это ты там копытами стучишь? — доносится из большой комнаты бодрый, звонкий голос.

Я сглатываю застрявший в горле ком, натягиваю на лицо самую беззаботную улыбку, на какую способна, и шагаю в комнату.

Илья стоит посреди ковра. Высокий, широкоплечий — в нашей семье породе позавидуют любые модели, — в старых серых трениках и футболке с вылинявшим логотипом какой-то рок-группы. Светлые волосы растрёпаны, лоб блестит от пота, челюсти сжаты до белых желваков.

Его трость лежит на диване в паре метров от него.

Он делает шаг. Медленный, неуверенный. Правая нога слегка подворачивается внутрь, колено дрожит от адского напряжения, но он удерживает равновесие. Делает второй шаг, тяжело выдыхая сквозь зубы.

— Илюх, ты с ума сошёл? — ахаю я, бросаясь к нему, чтобы подстраховать.

— Не лапай! — смеётся он, шутливо отмахиваясь здоровой рукой. — Не сбивай прицел, женщина! Смотри и плачь: Илья Кудрин возвращается в большую ходьбу!

Он покачивается, делает ещё одно неловкое движение и с облегчённым стоном плюхается на диван, раскинув руки.

— Четыре метра! — торжествующе объявляет он, глядя в потолок. — Личный рекорд, между прочим. Реабилитолог сказал, к весне буду бегать. Ну, или хотя бы хромать с неотразимым пиратским шармом.

Ему двадцать три. Мы погодки. До той проклятой ночи он был спортсменом, душой любой компании, парнем, в которого влюблялись все девчонки в радиусе километра. А потом железо смяло в гармошку, и его собирали по частям лучшие хирурги, пока мы с родителями считали каждую копейку.

И при этом в нём нет ни капли той ядовитой злобы, которая годами выжигает меня изнутри. Он улыбается. Он шутит над своей хромотой, заставляет маму смеяться сквозь слёзы и каждый день упрямо заставляет искалеченное тело слушаться.

— Ты псих, — выдыхаю я, опускаясь на ковёр рядом с диваном и кладя подбородок на его колено. — Тебе же сказали — не форсировать.

— Сказали они, — фыркает Илья, трепля меня по волосам. — Если их слушать, я до пенсии буду на палочку опираться, как старый дед. А мне ещё за девчонками побегать надо.

— Мама с папой где? — перевожу я тему, снимая соринки с его колена.

— На складе, где им ещё быть, — Илья вздыхает, и на секунду сквозь его маску оптимизма проглядывает взрослая, усталая горечь. — Отец договорился с китайцами на поставку запчастей в рассрочку. Мать с ним поехала, накладные перебирать. Пытаются перезапустить фирму. Долги-то мы закрыли, слава богу, теперь надо с колен вставать.

Долги мы закрыли. Каких-то три месяца назад мы выплатили последний взнос по кредитам.

Я помню эти четыре года посекундно. Помню, как отец, сильный, несгибаемый мужик, сидел на кухне в темноте, обхватив голову руками, глядя на бумаги о банкротстве. Помню, как мама падала в обморок от истощения, разрываясь между больничными палатами и работой. Мы жили в режиме выживания, в серой, удушающей депрессии, где каждый день был борьбой за то, чтобы Илья просто начал снова двигать пальцами ног.

А в это самое время...

В груди поднимается раскалённая, удушливая ярость.