Я иду по коридору быстрым, чеканным шагом. Внутри всё клокочет. Мокрая ткань свитшота оттягивает плечи, холодит рёбра и явно начинает пропитывать майку под ним. В таком виде сидеть полтора часа на лекции — верный способ схватить воспаление лёгких. Вытираю мокрое лицо рукавом и решительно срываю его с себя прямо на ходу, пока хоть майка осталась сухой. Пусть и частично.

И всё бы хорошо. Считай, выкрутилась. Если бы под тонкой тканью в рубчик хоть что-то было...

Я ненавижу лифчики под безразмерными худи. Все эти врезающиеся косточки, резинки, от которых чешется кожа. Под мешковатой одеждой всё равно ничего не видно, там я чувствую себя в броне. Но сейчас брони нет.

От сквозняка и шока всё съёживается, вызывающе натягивая ткань. Всё, что я так старательно прятала — тонкая талия, острые ключицы, полная, высокая грудь, — теперь выставлено напоказ!

Твою мать, Кудрина.

Над головой раздаётся длинный, пронзительный звонок на пару. Бежать в туалет? Прятаться?

Ни за что. Я не доставлю этим тварям такого удовольствия.

Толкаю плечом дверь аудитории и переступаю порог ровно в ту секунду, когда звонок затихает.

Гул в помещении обрывается, словно кто-то выдернул шнур из розетки.

Аудитория здесь компактнее, чем у Горчакова: ряды ближе, потолки ниже. И тридцать человек, уже сидевших за партами, синхронно замолкают. Тридцать пар глаз прилипают ко мне. Я не хочу думать о том, что среди них есть те самые. Серые, стальные, сканирующие.

Слышно, как у кого-то на первом ряду со стуком катится по пластику ручка.

Парни на дальних рядах перестают дышать, буквально вытягивая шеи. Их взгляды ползут по моим мокрым плечам, по вырезу майки, по белой натянутой ткани. В воздухе повисает такое густое, плотное мужское внимание, что кожу начинает покалывать.

У кафедры стоит преподаватель. Молодой, лет около тридцати. Дмитрий Андреевич Воронов. Говорят, практикующий арбитражный юрист, которого кафедра гражданского процесса чудом уговорила взять несколько семинаров.

Он держит на предплечье нетбук с электронным журналом и глядит на меня. Божечки, ну почему это не какой-нибудь подслеповатый профессор возраста мумии?.. Почему не преподша?..

Его взгляд не масляный, как у пацанов за партами. Он скользит вниз от моих влажных светлых волос, по шее, задерживается на облепленной трикотажем груди ровно на одну запретную секунду дольше, чем допустимо по этике, и возвращается к моему лицу.

— Кудрина, судя по всему? — его голос звучит глубоко, ровно, но в нём проскальзывает лёгкая хрипотца. — Что с вами произошло?

Я сжимаю в кулаке мокрый свитшот, заставляю себя расправить плечи и смотрю ему прямо в глаза. Щеки горят от стыда, но если я сейчас ссутулюсь или закроюсь руками — они меня сожрут.

— Попала под дождь, Дмитрий Андреевич, — бросаю я сухо.

Уголок его губ едва заметно дергается вверх. В серых глазах вспыхивает откровенная насмешливая искра.

— Под дождь? — он слегка наклоняет голову. — В коридоре четвертого этажа закрытого корпуса? Чрезвычайно редкое погодное явление. Давно его не встречал. Присаживайтесь.

В аудитории кто-то приглушённо хмыкает. Я иду по проходу, высоко задрав подбородок, физически ощущая, как десятки глаз прожигают во мне дыры. Каждый шаг отдаётся в висках, но я держу спину прямой назло всем.

Падаю на свободный стул рядом с Олей Ревиной. Та смотрит на меня такими глазами, будто рядом с ней приземлился боевой вертолёт.

— Кудрина... — свистящим шёпотом выдавливает она, вжимая голову в плечи.

– Без комментариев, пожалуйста, – рычу я сквозь зубы.

– У тебя соски...

– А у тебя их нет, что ли?!

Я швыряю скомканный свитшот на край стола и скрещиваю руки на груди, пытаясь перекрыть обзор соседям слева, которые откровенно пялятся, забыв про тетради. Оля смотрит на него, потом снова на меня, и кажется, что-то складывает в голове.

– Зой, а наушники?

В памяти мгновенно всплывает лицо Кинчева. Тёмные, ледяные глаза, жёсткая линия челюсти, обжигающее дыхание около уха: «Жалею, что не выебал тебя как следует... Бесплатная ты наша».

Горло перехватывает тугим спазмом, но я лишь сжимаю пальцы на ручке.

— Спёрли, — вру я, глядя прямо перед собой. — Забудь.

— В смысле спёрли?.. Ну нихрена себе, элитный корпус!

Вежливое, но многозначительное покашливание Воронова разрезает нашу беседу.

Я тут же жестом показываю, что застегнула рот.

Он снова позволяет себе секундную паузу, едва заметно улыбается одними уголками губ и поворачивается к доске, начиная объяснять подведомственность споров.

Пара тянется медленно. Я чувствую спиной каждый взгляд. Слышу приглушённые смешки, перешёптывания мажоров с задних парт, оценивающие взгляды бюджетников, которые смотрят на меня то ли с ужасом, то ли с тайным восторгом.

Но сквозь холод и дискомфорт пробивается странное чувство.

Злость. Чистая, сухая, обжигающая злость.

Весь тот вязкий кошмар, в который меня затянуло после разговора с Богданом, куда-то испарился. Паника, слабость, слёзы, подкатывавшие к горлу — всё смыло этой водой. Я не сломалась. Я отправила его подстилку в полёт через скамейку. Я сижу на паре, свечу грудью, но пишу конспект ровным почерком. И пусть только кто-нибудь попробует вякнуть.