Тишина. Только гул вентиляции под потолком.

Бью по двери сильнее, уже ладонью. Звук получается гулким, как выстрел.

— Кинчев!

Ноль реакции.

Злость окончательно вытесняет остатки здравого смысла. Он что, оглох там под струями воды? Или думает, что я буду униженно топтаться у порога, как побитая собака?

Я берусь за холодную круглую ручку, нажимаю вниз и толкаю дверь вперед. Буквально на пару сантиметров, собираясь просто гаркнуть внутрь.

Дверь поддается бесшумно. В лицо ударяет волна густого, влажного тепла. Здесь пахнет дорогим мужским гелем для душа — чем-то цитрусовым, с примесью ментола и черного перца, — и горячим мыльным паром. Из глубины помещения, из-за кафельной перегородки, доносится монотонный шум льющейся воды.

В самой раздевалке — ни души.

Длинные ряды серых металлических шкафчиков, лакированные деревянные скамьи. И прямо напротив входа, на одной из скамеек, небрежно брошена знакомая черная кожанка с косыми молниями и объемная спортивная сумка из грубого матового брезента.

А сверху, сиротливо выглядывая из расстегнутого внешнего кармана сумки, лежит знакомый пластиковый ободок. Тонкий витой шнур с потертым штекером свисает вниз, почти касаясь пола.

Мои наушники! Роднулечки!

У меня внутри всё вспыхивает от смеси триумфа и бешеной ярости.

Они просто валяются здесь! Он даже не спрятал их, не убрал в шкаф под замок! Этот лось просто бросил их в карман сумки, как пачку жвачки или грязный носок, пока я целый день сходила с ума от тиканья собственных нервов!

Шум воды в душевой продолжается. Монотонный, ровный. Значит, Кинчев всё еще стоит под лейкой и ничего не слышит.

«Просто заберу свое», — мелькает ясная, кристально чистая мысль. Никаких унизительных разборок. Никаких «попроси вежливо» и «принеси извинения». Я не воровка. Я забираю то, что принадлежит мне по праву.

Бесшумно, на носочках, переступаю порог. Мягкая резина кроссовок не издает ни звука. Три шага вперед. Рука тянется к брезентовому карману. Пальцы сжимают знакомый гладкий пластик оголовья, вытягивая наушники наружу.

Идите к мамочке, мои хорошие! Где этот противный дядька вас трогал? Не сломал ничего?

И ровно в эту секунду за перегородкой раздается глухой металлический щелчок. Вода с шипением обрывается.

В наступившей тишине скрипит открывающаяся пластиковая дверь душевой кабины, и шлепанье мокрых босых ног по кафелю звучит оглушительно громко.

Черт. Черт! Черт!!

Бежать к выходу поздно. Чтобы добраться до двери, мне нужно пересечь весь центральный проход — я окажусь прямо перед его носом. Метаться по помещению — верный способ загреметь о какую-нибудь скамейку.

Тело реагирует быстрее мозга. Я ныряю в узкий закуток между торцом высокого ряда шкафчиков и глухой стеной, где висят запасные швабры и стоит пластиковое ведро уборщицы. Вжимаюсь спиной в холодное железо и задерживаю дыхание. В кулаке до боли сжаты наушники.

«Просто оденься и свали, — молюсь я про себя, зажмурившись. — Ныряй в свои брендовые шмотки и вали к своим бабам…»

Шлепанье шагов приближается.

Я не выдерживаю и осторожно, буквально на миллиметр, скашиваю взгляд в щель между шкафчиками.

Богдан выходит в центр раздевалки.

И у меня в горле застревает весь воздух, который я так старательно экономила.

На нем ничего нет. Вообще ничего, кроме большого темно-серого махрового полотенца, опасно низко завязанного на самых бедрах. Узел держится на честном слове, обнажая выступающие тазовые кости и темную дорожку волос, уходящую вниз, под ткань.

Он мокрый насквозь. Короткие темные волосы спутаны, с них на плечи падают крупные тяжелые капли, медленно стекая по коже.

Кинчев неторопливо подходит к своей скамье, берет второе полотенце — поменьше — и взмахивает им, взъерошивая мокрые пряди на затылке. Движения ленивые, плавные, абсолютно раскованные. Он уверен, что находится здесь один, и в этой его небрежной грации сквозит такая первобытная, животная уверенность в себе, что меня прошибает волной постыдного, удушливого жара.

Он разворачивается спиной, и я невольно прикусываю губу изнутри до металлического привкуса крови.

Широкая, мощная спина с глубокой ложбинкой вдоль позвоночника. Ни капли лишнего жира — только сухие, литые пласты мышц, перекатывающиеся под кожей при каждом движении рук.

На правом плече белеет старый рваный шрам — память о той ночи, о выбитом боковом стекле, от которого колет сердце…

А потом… он снимает полотенце.

Аааааааа! Да что ж мне так не везёт-то?!

Я зажмуриваюсь до болезненных мурашек в глазах.

«Не смотри туда, Кудрина. Не смей!» — вопит внутренний голос.

Хорошо, не смотрю, не смотрю! Но как развидеть то, что уже успела увидеть за эту секунду?! Как теперь не сравнивать того девятнадцатилетнего просто красивого парня с… с физически совершенным самцом, блин?!