Тяжёлый, прожигающий насквозь взгляд упирается мне прямо в правое плечо, скользит по шее, заставляя мышцы каменеть от напряжения. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать выражение его лица. Я знаю его наизусть. Этот прищур, эту тёмную, неотвратимую манеру смотреть, когда он ставит перед собой цель и не собирается отступать.

Кожу жжёт так, словно к ней приложили раскалённое железо. Внутри поднимается волна паники, перемешанная с вязким, постыдным жаром. Четыре года назад этот взгляд означал, что я вернусь домой заполночь с искусанными губами. Что изнанка бёдер будет гореть от трения его ладони, а засыпать я буду под повторяющийся в памяти хриплый шепот: “Кончай, девочка”...

Во рту пересыхает.

Я заставляю себя смотреть на исписанную доску. Пишу конспект. Буквы выходят кривыми, угловатыми, строчки съезжают вниз. Пальцы сводит судорогой от бессильной ярости на саму себя. Почему я до сих пор так реагирую? Почему одно его присутствие в комнате вышибает у меня из-под ног всю уверенность, которую я собирала по крупицам эти долгие, мучительные годы?

Он сломал мою семью. Он разрушил мою жизнь. Он должен вызывать у меня только рвотный рефлекс!

Взгляд не отпускает. Он буквально срезает с меня этот безразмерный свитшот, снимает кожу слой за слоем, чтобы добраться до каждого потухшего очага этой боли и разжечь их снова.

Тебе кажется. Тебе только кажется. Он не смотрит, ему наплевать, ты для него – грязь под ногами!

Я сжимаю пластиковый корпус шариковой ручки всё сильнее. Пытаюсь заглушить это наваждение болью в сведённых пальцах, давлю пером в бумагу, оставляя рваные следы.

Сильнее. Ещё сильнее.

Сухой, резкий треск царапает слух.

Пластик не выдерживает и лопается, раскалываясь пополам. Синяя паста мгновенно пачкает мне указательный палец, синее пятно расползается по белому листу тетради.

Оля косится на меня:

— Зой?.. Ты чего?

Я замираю, тупо глядя на обломки дешёвой ручки и свои перепачканные пальцы. В висках тяжело, глухо стучит кровь.

— Ничего, — шепчу я, вытирая палец салфеткой с такой силой, будто пытаюсь содрать с себя кожу. — Пластик дерьмовый. Как и всё в этом корпусе.

Я не оборачиваюсь. Ни за что на свете.

Я уже представляю, как на его губах снова расплывается эта самоуверенная, торжествующая усмешка.

Господи, как это бредово! Он не смотрит, Зоя. Не смотрит. У тебя паранойя.

— На сегодня закончим. Статьи сорок восьмую и пятьдесят вторую разберите по комментариям к следующему четвергу, — сухой голос профессора Горчакова перекрывает шорох закрывающихся тетрадей.

Я выдыхаю. Медленно, сквозь зубы, словно только что вынырнула с пятиметровой глубины.

Смотрю вниз, на свою раскрытую тетрадь, и чувствую, как к вискам приливает горячая волна злости на саму себя.

Лист испещрён кривыми, дергаными строчками, половину из которых я даже разобрать не смогу. Посередине страницы расплылось уродливое кляксовое пятно, а рядом сиротливо лежат два обломка синего пластика. Мой указательный палец перепачкан пастой почти до ногтя.

Вся лекция — коту под хвост. Полтора часа корпоративного права превратились в размытое серое марево, потому что каждую гребаную секунду я плавала в иллюзиях, что Кинчев пялится на меня. Таблеточек от нервов, что ли, попить, пока в дурку не уехала…

В коридоре Оля вешается мне на руку, решив снова посмаковать последние события.

— Не, ну, Кудрина-а, — тянет она со смесью ужаса и восторга. — Ты – моя героиня. Я чуть со стула не сползла, когда ты Кинчева ультанула тейком про тёлку… ему все в рот смотрят, даже преподы, а ты…

— Переживёт, — хмыкаю я, пытаясь оттереть чернила и одновременно не упасть в бок под её весом.

— Да, кто знает… с ним, наверное, даже в детстве никто так не разговаривал. На девчонку забей: она к выходным ему надоест и её сменит другая.

В груди что-то мелко, гадко вздрагивает. Старая, глупая обида, которой там вообще не должно быть.

Четыре года.

Пока вокруг меня всё рушилось, пока я училась жить заново с ощущением, что мне вырвали хребет, Кинчев просто продолжал быть хозяином этой жизни. Сорил отцовскими деньгами и менял своих одноразок, как перчатки. Память о той аварии, о крови на разбитом лобовом стекле, о разорванных в клочья жизнях ни на секунду не испортила ему аппетит.

Я сжимаю пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.

— Мне глубоко по барабану, кто у него там сидит на коленях, Оль, — говорю я сухо, выбрасывая салфетку в урну. — Хоть весь курс вместе с деканатом. Меня интересует только зачет по Горчакову… твою ма-ать!

— Что? — моргает Оля.

— Наушники, — я закатываю глаза. — В аудитории оставила. Ты иди, места нам займи, ладно? Я быстро.

Оля кивает, отпуская мою руку, и я почти бегом возвращаюсь по длиннющему коридору, натыкаясь на сокурсников.

Залетаю в лекционную и замираю на пороге.

Нет… нет-нет-нет…