Глава 1

Зоя

Новый корпус встречает меня запахом чужих больших денег, свежего ремонта и пафоса, от которого моментально начинает свербеть в носу.

Здесь всё не так, как в нашем старом, облупленном здании на набережной. Вместо скрипучего паркета — полированный керамогранит, в котором отражаются подошвы моих ботинок.

Вместо обшарпанных стен — панорамные окна в пол, матовое стекло и хромированные перила. Студенты вокруг выглядят так, словно сошли с рекламных баннеров закрытых швейцарских пансионов: идеальные укладки, шёлковые рубашки, стаканчики с матчей из местной кофейни.

Страшно по сторонам смотреть: как бы не выколоть глаз о чьи-нибудь понты.

«Оптимизация», чтоб её за ногу.

Гениальное решение ректората: слить два факультета в один флакон, перетащить бюджетников к мажорам под одну крышу и сделать вид, что мы — одна дружная семья. Ага, щас. Семья, в которой одни покупают сессии папиными кредитками, а другие по ночам зубрят конспекты между сменами, чтобы не слететь со стипендии.

«Я... Искала тебя... Годами долги-ими...» — чеканит в наушниках Земфира Талгатовна. Я иду в такт, сунув руки в карманы серого свитшота. Мешковатого, глухого, прячущего талию, грудь и задницу, на которые в этом зверинце принято пялиться.

Мне не нужны лишние взгляды. Мне вообще ничего здесь не нужно, кроме диплома, до которого остался всего год.

Шаг. Ещё шаг.

Внутри, под рёбрами, всё стягивает тугой, мерзкий узел.

Это будет чертовски длинный год...

Я это поняла, лишь увидев приказ о распределении. Поняла, ещё даже не видя, кто числится в одном со мной списке под номером три.

Четыре года. Четыре чертовых года прошло.

Моя семья справилась.

Я справилась. Выжила. Переболела. Так какого чёрта сейчас ладони становятся влажными, а к горлу подкатывает дурнота?

«Соберись, Кудрина, — зло приказываю я себе. — Тебе плевать. Он для тебя — никто».

Я даже мысленно отказываюсь называть его по имени. Табу. Запретная зона, за которой начинается территория выжженной земли.

Перед дверью с табличкой «Аудитория 408» я замираю на долю секунды, втягиваю носом прохладный воздух, считаю до трёх и нажимаю на хромированную ручку.

«Ночами тёмны-ими...»

Большая поточная аудитория амфитеатром уходит наверх. Большинство мест уже занято.

Я делаю шаг через порог, осматриваясь в поисках родных бюджетных лиц. В шейных позвонках словно хрустит битое стекло. Я знаю, что рано или поздно взгляд зацепит того, кого я надеялась никогда не видеть.

«Среди друзей и в день... Когда нашла...»

Четвёртый ряд. У огромного окна. Ближе, чем мне хотелось бы.

Время не замедляется — оно просто трескается по швам.

Богдан. Богдан Кинчев.

Сидит, развалившись на скамье с небрежной барской грацией. Чёрная куртка брошена на спинку позади, тёмная футболка обтягивает широкие плечи, длинные ноги вытянуты в проход. Ему двадцать три, но выглядит он так, будто этот университет, этот город и всё человечество оптом принадлежат лично ему по праву рождения.

А на его коленях сидит девица.

Она что-то щебечет ему прямо в ухо, обвив тонкими пальцами с безупречным французским маникюром его шею. Смеётся, запрокидывая голову, стреляет глазами по сторонам, упиваясь своим привилегированным положением.

А его рука лежит на её бедре.

Широкая ладонь с длинными пальцами. Тяжёлая. Собственническая.

Меня обдаёт волной тошнотворного, раскалённого жара. Память — сука, самая подлая и беспощадная тварь на свете. Она не спрашивает разрешения. Она просто бьёт под дых, напоминая, как эти самые пальцы сжимали мою талию. Как они грубо и жадно вплетались в мои светлые волосы, заставляя запрокидывать голову.

Я знаю, что на моём лице — равнодушная холодная маска. Знаю, что моя поза расслаблена, что у меня идеальный вайб девушки, у которой всё под контролем.

Но уродливый шрам на сердце, который успел затянуться за эти четыре года, начинает сочиться свежей кровью. Капелька. Ещё капелька...

Тихо, девочка. Тихо. Ты сильная. Ты справишься.

В этот момент он поднимает глаза.

Словно почуял. Словно у него внутри встроен тот же самый дьявольский радар, настроенный на мою частоту.

Наши взгляды сталкиваются в воздухе, и мне кажется, что в аудитории на мгновение гаснет свет.

Я вижу, как на долю секунды его лицо меняется. Ухмылка, с которой он слушал свою брюнетку, застывает. Желваки на резко очерченной челюсти напрягаются так сильно, что кожа белеет. Пальцы на бедре девушки замирают, впиваясь в ткань её джинсов чуть глубже, чем нужно.

Мы смотрим друг на друга, и эта немая пауза весит тонну. В его глазах — тех самых тёмных, почти чёрных омутах, которые когда-то смотрели на меня с нежностью, выворачивающей душу наизнанку, — сейчас нет ничего, кроме ледяного презрения и глухой, неприкрытой враждебности.