— Издалека, мам. У них своя тусовка, у нас своя. Мы даже не здороваемся. На черта я ему сдалась? Столько лет прошло, всё забыто.

«Жалею, что не выебал тебя как следует… Бесплатная ты наша».

Его голос звучит у меня в ушах так отчетливо, будто он стоит прямо за моей спиной. Его мокрое плечо, шрам от стекла, наглая, властная усмешка. Желудок скручивает тугим узлом от отвращения к самой себе.

— И слава богу, — жестко, отчеканивая каждое слово, говорит отец. — Держись от этого ублюдка как можно дальше, слышишь меня? От всей их гнилой породы. Они откупились тогда, папаша его баблом всё залил, экспертов купил, следователя подмазал… И живут, суки, как ни в чем не бывало. Ни совести, ни чести. Если он хоть пальцем к тебе прикоснется, хоть слово вякнет — сразу мне говори. Поняла?

— Сережа, успокойся, давление подскочит, — умоляюще шепчет мама, сжимая его плечо. Но ее глаза полны застарелого страха. — Зоенька, пожалуйста, будь осторожна. Они страшные люди. Для них чужая жизнь ничего не стоит.

Я молча киваю, уткнувшись взглядом в край стола. Каждое слово родителей капает в уши расплавленным свинцом. Уже примерно год, как стихла фамилия Кинчева в этом доме, проклинаемая на все лады. И вот, опять.

Но... они ведь правы. Боже, они во всем абсолютно правы. Кинчевы просто отряхнулись и поехали дальше на своих спорткарах. Отец чуть с ума не сошел от горя, мама ночами выла в ванной, пока Илья лежал в коме, а я…

— Да хорош вам, — вдруг негромко, но твердо перебивает Илья.

Мы все поворачиваемся к нему.

Брат сидит, откинувшись на спинку стула, и крутит в пальцах зубочистку. На его лице нет ни злости, ни обиды. Только спокойная, взрослая усталость.

— Вы из Богдана исчадие ада делаете, — спокойно говорит он. — Он был такой же дурной малолеткой, как и я.

— Илья! — рявкает отец. — Ты с ума сошел?! Он тебя чуть на тот свет не отправил!

— Пап, я сам за руль сел, — мягко возражает брат, глядя отцу прямо в глаза. — Сам нажал на газ. Нам всем тогда казалось, что мы бессмертные. Трагедия случилась, всё. Хватит уже вариться в этой ненависти. Четыре года прошло. Я живой, хожу, бизнес вон поднимаем. Сколько можно эту жвачку жевать?

— Он вышел сухим из воды! — голос отца срывается. — А ты калекой остался! Он ни дня в колонии не провел!

— Я не калека, — ровно и жёстко отвечает Илья, и на кухне повисает неловкая пауза. — И вы бы делали для меня всё то же самое, что и родители Кинчевых – для Кирилла и Богдана. Разве не так?

Мама тихо всхлипывает, отворачиваясь к плите. Отец тяжело дышит, глядя в окно, где по стеклу полосует дождь. Илья ловит мой взгляд, едва заметно качает головой — мол, *не лезь, пусть перекипит*, — и тянется за хлебом.

А я сижу и чувствую себя последней тварью на этой земле.

Илья — человек, чья жизнь была разорвана на куски, чьи мечты о спорте пошли прахом в ту проклятую ночь, — находит в себе силы говорить о Богдане без яда. Он не сломался. Он не озлобился.

А что делаю я?

Я ненавижу Кинчева на словах. Я бросаю ему в лицо оскорбления, я строю из себя неприступную стерву… А сама сегодня в раздевалке стояла и задыхалась от того, как близко было его горячее тело. Я смотрела на его пресс, на его губы, я вдыхала его запах — этот чертов мятно-древесный запах, который преследует меня годами, — и мое предательское тело отзывалось на него тяжелой, постыдной пульсацией.

Как я могу?

Как я вообще смею смотреть на него как на мужчину после того, через что прошли мои родители? После маминых слез, после отцовских седых волос, после того, как они пахали без выходных, запрещая мне даже думать о подработке, твердя: «Зойка, учись, ты должна получить диплом, у тебя должно быть будущее»?

Они жилы рвут ради меня. А я горю от взгляда ублюдка, который растоптал их жизнь.

Предательница. Дрянь.

— Спасибо, мам, всё очень вкусно, — я резко поднимаюсь из-за стола, едва притронувшись к еде. — Я пойду, мне к семинару по процессу готовиться надо. Завтра тяжелый день.

— Зоя, ты же почти ничего не съела… — начинает мама, но я уже выхожу из кухни.

В своей маленькой комнате я закрываю дверь на щеколду, падаю спиной на кровать и закрываю лицо руками. Темнота под веками не спасает. Там всё равно горит насмешливый прищур серых глаз с темным ободком.

Я заставляю себя встать, включаю настольную лампу и открываю тяжелый том арбитражного процесса. Читаю одну строчку. Вторую. Пятую. Смысл ускользает, буквы расплываются в серое месиво. В висках стучит.

«Семь сантиметров – не приговор...»

Дура. Какая же ты дура, Кудрина. Ты думаешь, ты его задела? Ты просто разозлила зверя, который теперь не успокоится, пока не переломает тебе все кости.

В конце концов глаза начинают невыносимо болеть. Я захлопываю учебник, стягиваю джинсы, забираюсь под одеяло прямо в свитшоте и утыкаюсь лицом в холодную подушку, молясь только об одном — отключиться без сновидений.

Но сны, как назло, приходят...

***

Прочесть Зоины сновидения можно ЗДЕСЬ

***