— Это мне и нужно. Научитесь находить компромисс. Профессионализм — это умение работать с кем угодно. Списки утверждены. Материалы дела заберете на кафедре. Мне надо бежать.

Воронов закидывает рюкзак на плечо и идёт к выходу, оставляя меня косить под статую рядом с его столом.

Боже, скажите, что я просто уснула на паре, и Олька сейчас разбудит меня подзатыльником! Ну! Ну, вот сейчас! Ну, пожалуйста!

Кто-то грубо врезается мне в плечо. Юляш, эта недодевка Кинчевская. Выдаёт мне презрительный фырк и цокает к дверям. Только вот меня это сейчас волнует примерно так же, как скорость таяния ледников в Арктике.

Я стою, вцепившись в край стола, и чувствую, как меня накрывает волна чистого, беспримесного отчаяния.

— Ну что, напарница?

Я чувствую его громадную фигуру всей спиной. А в следующий миг Кинчев вырастает уже передо мной. Нависает, отсекая весь остальной мир. Его ладонь ложится на стол, совсем рядом с моими пальцами.

— Чем недовольна? — он склоняется к моему уху, понижая голос до вибрации, которая отзывается где-то в солнечном сплетении. — Мне нужно пройти кастинг по размеру, чтобы ты нос не воротила? Можешь линейку взять, разрешаю. Какая там у тебя таблица по членам сформировалась за четыре года?

Глава 11

Зоя

— Иногда мне так жалко мужиков, — говорю я, глядя прямо в его серые, насмешливые глаза. –– Вместо того, чтобы жить эту жизнь, развиваться, они всё носятся со своим несчастным писюном. Большой ли, маленький ли, днём и ночью в голове одни писюны!

Кинчев напрягает губы изо всех сил, чтобы не заржать в голос.

– Да, бедные мы, бедные, – кивает он. – Только эту тему ты подняла, Золотце. Как ты с такими умениями строить причинно-следственные связи вообще на юрфак поступила?

Щёки обдаёт жаром. Опять прав, скотина.

– Пойми, Кинчев. Дело не в члене, а в куске мяса вокруг него, – зло улыбаюсь я. – Семь сантиметров – реально не приговор, приговор то, что он прикреплён к скотине.

Кинчев устало подкатывает глаза, будто ему приходится разговаривать с кем-то непреодолимо тупым.

– Кудрина, ты реально думаешь, что меня хоть как-то могут задеть слова, которые никак меня не касаются? –– он снисходительно хмыкает. – Это не моё больное место, Золотце. Ищи лучше.

– Мне слишком на тебя наплевать, чтобы тратить на это время, – я вздёргиваю подбородок.

Богдан даже не шевелится. Наоборот, чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние между нашими лицами до жалких сантиметров. В глазах – опасная, сытая уверенность. От волос снова пахнет мятным шампунем. В полупустой аудитории эхо от хлопающих дверей уже затихло, последние одногруппники свалили в коридор, и эта вынужденная изоляция давит на виски.

— Злая какая, шуток не понимает, — тянет он, лениво скользя взглядом по моим губам. — Опять не выспалась, отличница? Мешки под глазами скоро на нос налезут. И по какому поводу истерика? Тебе радоваться надо. Сама бы ты этот кейс до лета мусолила, а со мной получишь автомат.

— Радоваться? — я коротко, сухо усмехаюсь ему в лицо. — Чему? Что Воронов прицепил ко мне мажора, который в жизни ни одной статьи сам не прочитал? Ты пару фраз из отцовских бумажек запомнил и возомнил себя юристом? Не льсти себе, Кинчев. Твой потолок — оплачивать чужие мозги.

— Мой потолок, Кудрина, определяет сумма на счетах и реальные контракты, — холодно произносит он, опуская голос. — А твой — копеечная стипендия и стопка исписанных тетрадей, которыми ты можешь подтереться. Твой красный диплом на той же стройке ничего не стоит. Там людей нагибают за один неправильный штамп в накладной. И пока ты дрочишь на комментарии к статьям, умные люди учатся на опыте.

— Ты не делаешь деньги, фантазёр, — отрезаю я, собирая тетради со стола. — Твой ненаглядный папочка их делает, а ты в щёлочку подглядываешь. А потом он их платит, кому надо, чтобы подмазать суд, например, чтобы его драгоценные наследнички не отъехали в Магадан.

– Снова бредишь, Кудрина? – его взгляд превращается в злой прищур. – Потому что, только так я могу объяснить этот поток сознания.

Внутри что-то ёкает. Кинчев прекрасно понимает, о чём речь. Это видно по напрягшимся предплечьям, по желвакам на щеках. Но взгляд прямой, не бегает, не прячется. И это либо означает, что он от чистого сердца возмущён моим заявлением, либо... либо его совесть окончательно умерла за эти годы.

Нет, я не хочу снова в этом копаться. Точки давно расставлены.

– Я буду работать одна, Кинчев, – цежу я. – Воронову приплатишь за зачёт. Тебе не привыкать.

Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, но Кинчев легко перекрывает проход плечом. Я почти утыкаюсь носом в широкий вырез его болоснежной футболки, прямо в ключицу. Воздух между нами вмиг становится горячим и вязким.