Его взгляд многозначительно прохаживается по моим губам, шее, спускается к груди, и я снова чувствую себя так, словно я в той самой промокшей майке, а не толстовке, которая по идее скрывает всё моё тело.

Только видимо, не от Кинчева. Ему словно плевать, сколько слоёв шмоток на мне надето. Его взгляд просвечивает их насквозь.

Воздух между нами становится вязким, горячим, электрическим. Он говорит шепотом, почти интимно, и этот тихий, вибрирующий тембр бьет по моим оголенным нервам сильнее любого крика.

— Ну, так я помогу тебе сэкономить, Кудрина, — продолжает Кинчев. — Мне полный пакет услуг не нужен. На коленях извинишься – и все довольны.

Слова жгут, словно капли раскалённого масла.

Держись, Зоя. Не давай ему себя расшатать. Тебе пофигу, тебе пофигу…

— Я думала, ты повзрослел, — разочарованно произношу я. — А нет, всё тот же озабоченный примат. Одна грязь в башке.

Богдан хрипло, искренне смеется. Звук его смеха вибрирует в грудной клетке, отдаваясь эхом от кафельных стен.

— Тебя всё устраивало, Золотце, — со злой усмешкой шепчет он. — И полагаю, до сих пор устраивает. Ты ведь с таким удовольствием светила сиськами на лекции. Нравилось, как все пялятся? Нравилось, что я пялюсь?..

Пульс начинает бомбить в виски. Я стягиваю губы в упрямую линию. Стараюсь смотреть с ледяным презрением, показать, что мне противно, что мне тошно от каждого слова…

Но буквально чувствую, как эта лживая маска вот-вот треснет, так и не успев его обмануть.

— Хочешь доказать, что тебе плевать? — тихо, с обжигающей издевкой спрашивает он, наклоняясь к самому моему лицу так, что его губы почти касаются моей щеки. — Посмотри вниз, Кудрина. Посмотри и скажи, что тебе всё равно.

У меня перехватывает дыхание. Наглый, самоуверенный, бесстыжий ублюдок. Он упивается своим преимуществом, упивается тем, что загнал меня в угол, раздетый, великолепный и недосягаемый.

И тут за тяжелой дверью раздевалки раздаются громкие голоса.

— ...да я тебе говорю, Горчаков на пересдаче меня утопит! — басит кто-то прямо за порогом.

— А у предков твоих что, бабки кончились? — ржет второй.

Шаги. Скрип открывающейся двери.

Парни из спортзала заходят внутрь.

Богдан на долю секунды замирает, его зрачки сужаются. Он переводит взгляд в сторону выхода, оценивая ситуацию. Мы стоим за торцом шкафчиков, в слепой зоне, вошедшим нас пока не видно.

И в этот миг внутри меня что-то щелкает.

Чистый, безумный, пьянящий азарт вспыхивает в крови. Ах, ты думаешь, что загнал меня в ловушку, Кинчев?

Хрен тебе на воротник.

Я делаю глубокий вдох и на всю раздевалку, перекрывая гул вентиляции и шаги парней, звонко и отчетливо произношу:

— Да успокойся ты, Кинчев! Семь сантиметров – не приговор! Клянусь, я никому не расскажу, только не плачь!

Тишина, которая падает на раздевалку, звенит громче разбитого стекла.

Лицо Богдана надо видеть.

На одну бесконечную, великолепную секунду его маска абсолютного превосходства трескается и осыпается пеплом. Челюсть напрягается так, что желваки вздуваются буграми, глаза распахиваются, а в зрачках вспыхивает такое ошеломление, словно я только что заехала ему между ног кованым сапогом.

Он просто не верит, что я посмела это сказать. Вслух. При его пацанах.

Но это снова всего лишь секунда. А в следующий миг его рука врезается в шкафчики рядом с моей головой, проминая дверцу. Наушники в кулаке раскалываются, сыпятся кусочками пластика, детали провисают на проводках.

Этот грохот звучит для меня выстрелом из стартового пистолета: я ловко подныриваю под его рукой и пулей вылетаю в центральный проход.

Посреди раздевалки застыли те двое из зала. Тот, который Троицкий, держит в руке шейкер с протеином и смотрит в пространство с круглыми, абсолютно стеклянными глазами. Другой замер с открытым ртом.

Я пролетаю мимо них, словно за мной гонится стая доберманов. Вон отсюда. Срочно, сейчас!

Я толкаю тяжелую дверь и выскакиваю в прохладный полумрак цокольного коридора, уже слыша позади нарастающий ржач друзей Кинчева.

— Не понял, Кинчев? Ты тут малыша решил перед бюджетницей выгулять?

Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, отрезая меня от их “искромётных” шуток в сторону своего лидера, от запаха мятного шампуня и влажного тела, от дьявольских огней в его глазах.

Ноги несут меня вперед сами. Я взлетаю по лестнице через две ступеньки, перепрыгиваю последние ступени и вываливаюсь в холл главного корпуса. Сердце колотится, как бешеное, легкие горят, щеки пылают, а губы сами собой растягиваются в дикой, торжествующей ухмылке.

Потеря наушников отступает на задний план от всплеска какого-то больного ликования. Кажется, что все наушники в мире стоили этого момента.

Но перед глазами всё ещё стоит его мокрая грудь, стекающие по мышцам капли воды и тот бешеный, обещающий скорую расправу огонь в серых глазах, который вспыхнул прямо перед тем, как я сбежала.

Ну что ж, Кинчев. Пиф-паф, ты ранен.

Глава 9

Зоя