Весь мой триумф окончательно сдох, когда я вышла из метро.

Дождь превратился в мелкую, противную взвесь, оседающую на ресницах. А в голове без перерыва крутилась одна и та же немая сцена: Кинчев, застывший передо мной, капли воды, сползающие по рельефным мышцам его живота, и его ошалевшие глаза, когда я на всю катушку гаркнула про семь сантиметров.

Казалось бы — умойся, мажор. Счет один-один.

Только почему-то меня до сих пор мелко трясет, а пальцы в карманах сжаты так, что ногти впиваются в ладони до синяков.

Наш спальный район встречает меня привычной серостью. Типовые девятиэтажки, разбитый асфальт во дворах, лужи, засыпанные мокрыми желтыми листьями, и запах сырости. Я поднимаюсь на четвертый этаж на дребезжащем лифте, открываю дверь своим ключом и переступаю порог.

В крошечной прихожей пахнет жареным луком, корвалолом и машинным маслом — этот запах въелся в отцовскую куртку на вешалке намертво.

— Зойка, ты? — доносится из кухни голос матери.

— Я, мам, — отзываюсь я, стаскивая промокшие кроссовки.

На кухне за стареньким круглым столом сидит отец. Перед ним — раскрытый потертый ноутбук, на экране светится бесконечная таблица поставок, а рядом громоздятся стопки накладных и толстые каталоги аналогов запчастей. Отец щурится на экран через дешевые очки для чтения.

За последние четыре года он постарел лет на десять: глубокие борозды у рта, седина на висках, опущенные плечи. Человек, который когда-то держал два крупных автосервиса и сеть магазинов, теперь вручную сводит копейки, пытаясь удержать на плаву маленький пункт выдачи деталей.

Мама стоит у плиты, помешивая картошку в чугунной сковороде. Ее тонкие запястья кажутся совсем хрупкими, а под глазами залегли темные круги.

— Руки мой и садись, остынет всё, — говорит она, поворачиваясь ко мне с мягкой, усталой улыбкой.

В дверном проеме появляется Илья. Без трости.

Он идет сам, делая аккуратный шаг правой ногой, чуть подволакивая левую и опираясь ладонью на дверной косяк. Я всё ещё смотрю на него, как на чудо. Пять операций. Два года в аппарате Илизарова. Бесконечные курсы адской реабилитации, за которые родители отдали всё: дом за городом, обе машины, бизнес, влезли в долги, из которых мы выбрались буквально пару месяцев назад.

— О, бюджет пожаловал, — ухмыляется Илья, целуя меня в макушку, когда я машинально подскакиваю, чтобы помочь ему сесть. И тут же мягко отпихивает меня, чтобы сесть самому.

— Опять без палки шастаешь? –– шиплю я. –– Врач что сказал?

— Врач сказал, что у меня гиперопекающая сеструля, — парирует он и незаметно под столом пихает меня здоровым коленом. — Не душни, Зоуи. Я пять кругов по коридору сделал. Я заслужил хотя бы палец вверх?

Любит он называть меня английским синонимом моего имени. Ещё и с пафосной интонацией. Я закатываю глаза, поднимаю вверх большой палец и топаю к раковине.

Отец тяжело вздыхает, закрывая крышку ноутбука:

— Поставщики опять цены подняли на корейские ступицы. Если маржу срезать, мы этот месяц в ноль сработаем.

— Сереж, ну не за ужином же, — тихо просит мама, ставя перед ним тарелку. — Давай потом посчитаем. Мы кредит закрыли, выдохни хоть немного.

— Выдохнешь тут, — бурчит отец, но берет вилку. Потом переводит взгляд на меня: — Ты как, Зоя? Как учеба? Мы с этой рутиной даже не расспросили толком. Вы же в новый корпус переехали?

В горле мгновенно встает сухой ком.

Я ковыряю вилкой картошку, стараясь выглядеть абсолютно беззаботной. Если они узнают, что происходит в этом чертовом новом корпусе, у отца случится инфаркт.

— Да нормально, — бросаю я, пожав плечами. — Мажоры ходят, воротники гнут, с первого раза буквы в кодексе путают. Цирк, короче.

Илья усмехается:

— Ты им, небось, уже дала понять, кто Гермиона в этом Хогвартсе?

— Учусь я. Тихонечко, — бурчу я, чувствуя, как щеки начинает покалывать предательским жаром.

Мама наливает в чашки чай с чабрецом и вдруг замирает с чайником в руках. Она смотрит на отца, и в воздухе повисает та самая тяжелая, тягучая пауза, от которой у меня внутри всё обрывается.

Отец кладет вилку. Смотрит на меня исподлобья. Прямо, тяжело.

— Зоя… — медленно произносит он. — А Кинчев? Он ведь тоже на юридическом?

В кухне становится так тихо, что слышно, как гудит старый холодильник «Атлант» в углу.

Мое сердце пропускает глухой удар, а затем начинает колотить по ребрам, как зверь в клетке.

— Ну… учится, да, — выдавливаю я, изо всех сил удерживая голос на нейтральной ноте. — Корпуса же объединили. Все старшие курсы теперь там.

— Ты с ним видишься? — спрашивает мама. В ее голосе звенит откровенная, паническая тревога. Чашка в ее пальцах мелко вздрагивает, со звоном касаясь блюдца.

Ложь дается мне с трудом, она дерет горло, как битое стекло.