— Ты будешь работать со мной, Золотце, — чеканит он, и в его интонациях прорезается тяжёлое, давящее превосходство. — Потому что Воронов ясно дал понять: индивидуальные проекты он не принимает. Либо мы сдаём дело вдвоём, либо ты проёбываешь свои драгоценные баллы за хвост по процессу. А ты ведь за каждый балл зубами держишься, верно? Гордая, принципиальная...

Он кривит губы в едкой, ядовитой усмешке, от которой меня обдаёт волной холода.

— Хотя... много ли нужно принципов, чтобы начать прыгать по членам, не успел судья стукнуть молотком? А какую недотрогу из себя строила – я прям растаял, –– на секунду мне кажется, что Кинчев сплюнет прямо на паркет от отвращения.

Меня будто хлыстом по лицу ожгло. Дыхание сбивается на долю секунды, а пальцы с такой силой сжимают край папки, что тонкий пластик хрустит.

Опять это. Опять эта грязь, от которой хочется помыться. Эта маниакальная убеждённость в том, что я пошла по рукам, стоило нам расстаться. Хотя... даже если бы это было так, какое его дело?! Он удалил все чаты и забанил меня везде одним днём, после последнего суда, а подруге моей сказал, "слышать об этой шлюхе не хочу", когда она его спросила обо мне.

А я всё это время куковала в больнице у Ильи. Меня не было на судах: диагностировали нервное истощение, и мне разрешили не появляться. Да я бы и не смогла... мне хватало смотреть на то, как родители день ото дня с ума сходят.

Горло сдавливает спазм. Хочется заорать, потребовать объяснений, влепить ему пощёчину за каждую букву этой лжи. Но я лишь выше вскидываю подбородок, загоняя боль в самый дальний угол.

Оправдываться перед ним? Перед этим подонком, который искалечил моего брата и откупился папиным баблом? Никогда в жизни. Пусть захлебнётся своей гнилой уверенностью.

— Не суди всех по тем дешёвкам, которых ты катаешь на заднем сиденье, Кинчев, — бросаю я с предельным презрением. — Захлопни пасть и не лезь в мою личную жизнь. Тебя она не касается уже четыре года.

— Да мне насрать на твою жизнь, — отсекает он, но глаза его темнеют от бешенства. — Мне нужен закрытый зачёт по спецкурсу. Завтра. В восемь вечера. Библиотека, третий сектор, дальний стол у каталогов. Материалы дела изучить не забудь.

— В восемь вечера? — я свирепо таращусь на него. — Может, у меня свои планы. Я не собираюсь сидеть в универе до ночи только потому, что барину так удобно!

Богдан медленно убирает руки в карманы, делая шаг назад, но его взгляд придавливает меня к полу, как бетонная плита.

— Нет у тебя планов, Кудрина. С этой секунды.

Он разворачивается к выходу, но у самых дверей притормаживает и бросает через плечо:

— Не придёшь — пожалеешь.

Дверь аудитории захлопывается за ним с сухим металлическим щелчком.

Я остаюсь стоять посреди пустого ряда. В висках стучит от ярости. Угрожать мне вздумал? Пугать меня решил, ублюдок холёный?

— Пошёл ты к чёрту, — шепчу я в пустую аудиторию, чувствуя, как щёки горят от унижения.

***

Следующий вечер наваливается на город промозглой сыростью.

Стекло электробуса покрыто мутной сеткой конденсата. Я сижу у окна, уткнувшись подбородком в воротник старой куртки, и смотрю, как в темноте размазываются жёлтые огни уличных фонарей. На коленях лежит рюкзак с распечатанными материалами дела «СпецМонтаж против Сити-Девелопмент».

На часах без пяти восемь.

Электробус ползёт по проспекту, преодолевая очередную пробку. Пассажиров мало: пара уставших тёток с пакетами из супермаркета да парень в капюшоне, залипший в телефон. Пахнет мокрой шерстью, пыльным обогревателем и остывающим дождём.

В голове безостановочно крутятся вчерашние слова Богдана.

«Сколько нужно принципов, чтобы начать прыгать по членам…»

Откуда в нём эта тупая, слепая уверенность? Кто влил ему в уши это дерьмо четыре года назад? И главное — почему меня до сих пор так выворачивает наизнанку от одной мысли, что он считает меня шлюхой? Какая разница, что думает мажор, уничтоживший мою семью? Мне должно быть плевать. Абсолютно, кристально плевать.

Но не плевать.

И больше всего меня бесит, что прямо сейчас я сижу в этом грёбаном электробусе и еду в университет.

К нему. Потому что он так сказал.

«Не придёшь — пожалеешь, Кудрина».

Я ведь тоже тогда просила его. Кричала, умоляла, угрожала, чтобы он не устраивал эту чёртову гонку! И что он мне ответил?! «Ты не будешь мной командовать, Золотце».

Я дёргаю молнию на рюкзаке туда-сюда. Пальцы ледяные. Внутри поднимается волна глухого, ядовитого бунта. Что я вообще делаю? Бегу по первому свистку, как побитая собачонка?

Он приказал явиться в восемь — и я послушно тащусь через полгорода после пар и помощи отцу на складе? Ради чего? Ради того, чтобы он снова смотрел на меня сверху вниз, цедил оскорбления и упивался своей властью?

«Это ради зачёта, — пытается вразумить меня остаток здравого смысла. — Воронов снимет баллы. Ты потеряешь повышенную стипендию, за которую пахала два года».

Электробус с шипением тормозит на остановке возле парка. До университетского городка — ровно два перегона. Минут семь ходу.