Перед глазами всплывает его наглая рожа. Тот снисходительный прищур, с которым он вчера бросил мне эту фразу. Он уверен, что сломал меня. Уверен, что я приползу, проглочу его издёвки про члены, сяду рядом за дубовый стол и буду послушно перебирать бумажки, пока он пялится на меня своими серыми хозяйскими глазами.

Не могу. Просто… не могу!

Я резко вскакиваю с сиденья, едва не сбив плечом поручень, и выскакиваю в открывающиеся двери прямо на мокрый, усыпанный гнилыми листьями асфальт.

Двери за спиной захлопываются, электробус отваливает от остановки, обдав меня волной холодного воздуха.

Я стою под моросящим дождём и жадно вдыхаю сырость. Сердце колотится в горле, но вместе с паникой по венам разливается пьянящее, злое торжество.

Я не пойду. Сиди в своей библиотеке и жди. Смотри на часы, нервничай, меряй шагами сектор каталогов. Ты привык, что бабы бегают за тобой на цыпочках, вымаливая каплю внимания? Обломись, золотой мальчик. Сегодня ты будешь сидеть один, как полный идиот.

Перехожу дорогу по пешеходному переходу на противоположную сторону, чтобы сесть на автобус обратно, в сторону нашей спальной окраины.

Но где-то под рёбрами противно, холодно свербит.

«Не придёшь — пожалеешь».

Что он сделает? Нажалуется Воронову прямо завтра с утра? Скажет, что я сорвала подготовку первой стадии процесса? Воронов принципиальный, он не любит пустых разборок, может влепить неуд обоим или заставить защищаться перед всей кафедрой. Или Богдан придумает что-то похуже? С его деньгами и связями он легко меня уничтожит, если захочет…

Я передёргиваю плечами, пряча руки глубже в карманы куртки. Да и пусть. Пусть делает что хочет. Я не прогнусь под него.

***

До моего района электробус тащится больше получаса.

Когда я выхожу на конечной, дождь окончательно затихает, оставив после себя густую, зябкую мглу. Улицы вымерли: редкие прохожие торопливо перебегают разбитые дороги, кутаясь в капюшоны, витрина круглосуточного ларька слепит ядовито-синим светом.

Я сворачиваю во дворы типовых панелек.

Здесь освещение всегда было паршивым: из пяти фонарных столбов горит от силы два, отбрасывая тусклые оранжевые круги на мокрый щербатый асфальт. Между ржавыми железными качелями на детской площадке и раскисшими кустами сирени залегли густые тени. Пахнет сырой землёй, прелыми листьями и выхлопными газами от старых машин, припаркованных впритирку к бордюрам.

Я шагаю по привычной тропинке мимо мусорных контейнеров, поправляя лямку рюкзака. До моего подъезда остаётся метров тридцать.

Около крыльца, прямо под козырьком, где не горит лампочка, темнеют две фигуры.

Сначала я не обращаю внимания. В нашем спальнике вечно кто-то трётся: то подростки с пивом, то местные алкаши. Я просто опускаю голову, привычно ускоряя шаг, чтобы быстро проскочить мимо, пикнуть домофоном и захлопнуть за собой железную дверь.

Но когда до ступенек остаётся шагов десять, один из парней отталкивается от стены.

Он высокий, в короткой дутой куртке с натянутым на лоб чёрным капюшоном. Движется плавно, тяжело, перекрывая мне прямую дорогу к крыльцу. Второй синхронно делает шаг от припаркованной у обочины разбитой «семёрки», заходя мне за спину сбоку.

Они не шатаются. Не держат в руках бутылок. Они действуют слаженно, как по команде.

Внутри мгновенно натягивается струна тревоги.

Я беру резко влево, пытаясь обойти того, что в капюшоне, по газону. Но парень делает широкий шаг, снова вырастая прямо передо мной.

— Чего надо? — резко спрашиваю я, сжимая связку ключей в кармане так, что острая бородка врезается в подушечку пальца.

Тот, что пониже, подходит вплотную сбоку, отрезая отход к освещённой части двора. Я вижу его лицо в неверном свете дальнего фонаря: холёное, наглое. Это не гопники, это типичные мажоры, каких я вижу каждый день в универе…

Высокий наклоняет голову, кривя тонкие губы в неприятной, глумливой усмешке:

— Ну что, довыёбывалась?

Воздух застревает у меня в горле. Внутренности обрываются вниз, в ледяную пустоту.

В ушах с оглушительной отчётливостью вспыхивает вчерашний голос Кинчева, холодный и беспощадный:

«Не придёшь — пожалеешь, Кудрина».

— Пропустите сейчас же, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А то что, лимита? — хмыкает высокий и делает ещё полшага вперёд. — Завизжишь? В этом гетто хоть свиней режь – никто не выйдет, не надейся.

Господи. Он реально это сделал. Кинчев подослал двоих шестёрок, чтобы проучить меня в моём же собственном дворе. За то, что я посмела его продинамить. За то, что отказалась плясать под его дудку. Часть меня отказывается в это верить.

Я делаю резкий выпад вперёд, целясь связкой ключей в лицо этому ублюдку, но он легко перехватывает моё запястье. Пальцы у него сухие и жёсткие, как железный зажим. Он дёргает мою руку вниз и с силой вжимает меня обратно в стену. Затылок глухо ударяется о кирпич.