Но сейчас нельзя. Сейчас все иначе. Мы больше не кричим друг на друга и не разворачиваем боевые действия. Умом я понимаю, что моя злость и стремление немедленно казнить виноватого ничем Платону не помогут. Только сделают хуже. Более того, от меня тоже зависит, сможет ли сын принять эту гребаную Микаэлу и быть счастливым. А значит, придется, сука, постараться.

Незаметно перевожу дыхание и возвращаюсь в реальность ровно в тот момент, когда Нечаев переспрашивает у сына:

– Собаку?

И смотрит на меня. Смотрит так, будто успел зафиксировать случившийся со мной секунду назад приступ бешенства. Жесткий взгляд, вызывая острое покалывание кожи, прощупывает лицо, сползает к шее, нагло ныряет в вырез блузки и без малейшего намека на стыд возвращается к глазам.

Я слегка выгибаю бровь, цинично улыбаюсь, делаю вынужденный глоток брюта и убеждаю себя, что лишь из-за алкоголя сердце срывается, принимаясь пульсировать, как ядовитая медуза, обжигающая нутро стрекательными нитями.

Похрен на то, что я все еще помню… Помню, каково это – сжимать в ладонях лицо Нечаева, в то время как он смотрит, с трудом сдерживая своих демонов. Помню, как он, задыхаясь, проигрывает им.

– Мне муж, который живет со мной из чувства долга, не нужен! Мой муж должен терять сознание при виде меня, потому что вся кровь в член ушла!

– Я не падаю только потому, что стойкий. Кровь вся там. На, сука, проверяй. У меня на тебя колом. До Луны, блядь.

Психолог, которая занималась с нами после развода, чтобы выстроить здоровые родительские отношения, не могла назвать нас созависимыми ебанатами. Вместо этого она политкорректно вещала: «У вас выраженная взаимная гиперфиксация, эмоциональное слияние и незавершенная сепарация». Но мы с Нечаевым уже и без нее понимали, что были обыкновенными психопатами, которым трахать друг другу мозги нравилось чуточку больше, чем просто трахаться. Сложность была в том, что самостоятельно мы не могли это прекратить. Потребовались целые годы совместной терапии.

– Да, пап. Настоящую собаку, – заявляет Платон, оторвав голову от отцовского плеча. Мне становится дурно. С трудом сдерживаюсь, чтобы не заскрипеть зубами. А сын, заглядывая Нечаеву в глаза и машинально теребя маленькими пальчиками воротник его поло, настойчиво уточняет: – Щенка-мальчика. Черного. Чтобы вырос большим-пребольшим. Я назову его Плуто.

– О-о, как это мило! Плуто ведь созвучно с Платоном, да? – влезает Микаэла, сияя вымученной улыбкой.

То, что детей она видела разве что в рекламе между рилсами, заметно невооруженным глазом, но, надо отдать ей должное, она искренне старается. Набирается смелости даже потянуться к Нечаеву, чтобы погладить Платона по плечу.

Сын, правда, сердито отшатывается и тут же перемещается на другую сторону, подальше от нее. Вжимается в отцовскую шею, но не прекращает сверлить будущую мачеху колючим взглядом.

Твою ж мать.

Нечаев едва заметно морщится, а Микаэла, залившись густым румянцем, торопливо убирает руку и прячет ее за спину.

– Не принимай на свой счет, – вполголоса успокаивает бывший муж.

Я все-таки скрежещу зубами. С такой силой стискиваю челюсти, что их сводит судорогой.

– Извини, – выдавливаю свою часть, как по сценарию.

Но ни Егор, ни я не делаем замечаний Платону. Ребенок и без того на пределе. Ломать его, требуя сию секунду хороших манер в угоду чужому комфорту, мы никогда не станем.

– А мама что насчет собаки думает? – спрашивает Нечаев ровным тоном.

И снова переводит взгляд на меня.

В нашем зрительном контакте нет того ущербного желания угождать, с которым на него раз за разом оглядывается новая пассия. Никто ни под кого не прогибается. Мы научились считаться друг с другом и, как ветераны одной войны, хотим во что бы то ни стало сохранять мир. Вот и держим периметр.

Злость из-за незваной гостьи, конечно, никуда не делась, но глупо отрицать очевидное: в целом Нечаев, как отец, железобетонно крут. Микаэла – пожалуй, единственный его промах. Было бы верхом несправедливости обнулять из-за нее все его заслуги.

В прошлом я совершила немало ошибок, но с отцом для своего ребенка явно не прогадала.

Кроме того, будем объективны, он самый красивый мужчина на всем белом свете. Не той выхолощенной смазливой красотой, которую тиражирует глянец. У Нечаева крупные и резкие черты лица, которые складываются в жесткую, чисто мужскую породу. И тело лицу под стать: ширококостное, с безупречными для такой комплекции вытянутыми пропорциями и плотной спортивной мускулатурой. Конкретно тяжелый люкс по меркам всего вида.

Внутри поднимается хищное превосходство, которое никакой Микаэле в жизни не перебить: это я была свидетелем всех стадий его превращения из взрывного пацана в мужчину со стальной выдержкой. Пусть нынешняя версия и кажется мне самой убойной, тот опыт бесценен.

Но самое важное – благодаря мне Платон сорвал генетический куш.

– Мама думает, что у нас вряд ли получится совмещать заботу о собаке с утренними тренировками по хоккею, – бросаю на ходу, направляясь к столу, чтобы оставить бокал и начать собирать для сына ужин.