Сраный контакт длится доли секунды, а мои щеки успевает залить предательским жаром, который так щиплет под глазами, что дергается нерв. Будто внешней потери маски недостаточно, этот тепловой удар еще и скомканный выдох из моих легких выталкивает.

Резко отворачиваясь, не придумываю ничего лучше, чем достать еще одно одеяло.

Полный факап.

В доме, конечно, пашет сплит-система, но холод явно не собачий, чтобы аж в два слоя кутаться.

Только я замираю у шкафа, пытаясь собрать разбитое дыхание, в спину тут же прилетает. С силой, осязаемость которой по сей день для меня загадка, взгляд Нечаева протаскивает вдоль моего позвоночника огненную волну. Протаскивает до самого копчика, чтобы с утроенным нажимом размазаться по ягодицам. Давление внутри меня преодолевает тот критический порог, за которым следует выброс. Тело плавит, морозит, а затем дерет куда более жесткая, оставляющая саднящие следы дрожь.

– Вы планируете размножаться? – интересуюсь, так мастерски орудуя голосом, что звучащее в нем равнодушие граничит с клиническим.

Поворачиваясь, столь же безучастно смотрю. Прижатое к груди одеяло удачно глушит расшибающееся в лепешку сердце, но мне приходится швырнуть его на кровать и довериться исключительно своей физической оболочке. Не зря же столько лет ее тренирую. Она сама по себе обязана работать как первоклассный бункер.

Лицо Нечаева остается непроницаемым, но в трещинах потемневшей радужки проступает знакомое зарево.

Я выиграла вбрасывание[1]?

Нутро захлестывает садистское удовольствие.

– Не исключено. Это обычно случается в браке.

Что ж, его холодному тону я мысленно ставлю высший балл.

Изнутри нещадно корежит, стоит лишь представить Нечаева в койке с Микаэлой. Из самой черной части души лезет предсказуемая дрянь: зависть, отвращение, бешенство, любопытство, ревность и извращенную похоть.

Берет ли она у него в рот так же жадно, как брала я? Издает ли он те же звуки, что когда-то издавал со мной? Теряет контроль? Кончает в нее, на нее, или заставляет глотать?

– С тобой-то да, – отзываюсь тем же стерильным тоном. – Как сказала бы бабушка: такой рядом трусами потрясет, и залетишь, – произношу чуть тише, нарочито растягивая слова и смакуя усилившееся напряжение. И нет, я по-прежнему не язвлю. Просто констатирую факты и делаю выводы: – Совсем не исключено.

Есть все основания, чтобы не сомневаться в нем.

Платон – результат не первой моей беременности. Первая закончилась выкидышем на раннем сроке. Вторая – так же. И да, обе уложились в те несчастные семь месяцев брака. О третьей беременности я узнала после развода, когда Нечаев уже свалил в Канаду. Была уверена, что поломанный организм избавится и от этого плода, но он вцепился в меня неожиданно крепко и, вопреки пережитому аду, держался до самого конца.

Егор долго молчит. Разглядывая буквально в упор, явно выискивает малейшие признаки фальши.

Я держусь. Терапия даром не прошла.

– Сейчас я умнее, – отпускает Нечаев с той же спокойной уверенностью, не снижая тяжести взгляда.

– Рада слышать.

И я правда рада. За ребрами аж полыхает от злого восторга. Дело ведь не в пресловутом опыте. Нечаев всегда был ответственным. Просто с Микаэлой ему не сносит башню. Не одна я довольствуюсь пресной взрослой жизнью.

– А вы? Планируете? – небрежно интересуется он, когда я еще давлю в себе победное сучье урчание.

– Пока не знаю. Не обсуждали.

Мы друг друга стоим. Перебрасываемся репликами с такой непринужденностью, будто решаем, кому сегодня укладывать Платона спать, а не кому придется обеспечить его братом.

– Значит, собака?

Я морщусь.

– Может, для начала разберемся со школой?

Нечаев раздраженно усмехается, и у меня от этой, пусть даже злой, гримасы тут же екает сердце.

– Разберемся так, как удобно тебе, Ага? Я уже раз десять повторил: не считаю нормальным запихивать Платона сейчас в школу. Почему ты так упорствуешь? Хочешь привязать его здесь?

По интонациям голос Нечаева почти не отличается от того, что я привыкла слышать последние годы, но сами слова… Они сносят плотину, и в моей голове моментально поднимается шум. Пульс трещит безбожно далеко за пределами нормы.

– Привязать? Зачем мне это?

– Чтобы он меньше времени проводил со мной.

Во мне вскипает бешенство.

Одной гребаной репликой Нечаев едва не перечеркивает годы колоссальной работы над собой. Весь наш мир, стоивший тонны нервов, оказывается под угрозой.

– Не смей, Егор, – срываясь на прежнюю жестокость, я сразу же пугаюсь. Заставляю себя тормознуть, выдохнуть и сделать вид, что изнутри не жрет самый настоящий зверь. – Я никогда не использовала Платона против тебя. Никогда не урезала ваше время, как бы сильно по нему не скучала, – добиваю в разы ровнее. – Я не враг своему ребенку.

Нечаев медлит, продолжая пытать меня взглядом. Но спустя несколько бесконечных секунд все же роняет:

– Извини.