Сердце так качает, что кажется, будто оно заняло собой все тело. Оно везде.

– Папа, мы тебя любим! – счастливо выпаливает Платон.

Я смеюсь и заканчиваю запись.

– Ну так какой, мам? – сын без заминки переключает внимание на стеллаж с лего, в то время как я еще дрейфую в неге пьянящего удовольствия. – Этот космический корабль такой хищный. Опасный, да? Но машина… Машина один в один как у папы в Канаде. Ему бы точно понравилось такую собирать!

На одном конструкторе маркировка 14+, на втором вообще 18+, но я не ограничиваю Платона. Ни в чем. Егор тоже. В любом случае, сидеть над ними мы будем вместе.

– А давай оба?

– Давай! – тут же соглашается сын. И, подхватив тяжелые коробки, устремляется с ними к кассе. Я предлагаю помощь, но он по-мужски отказывается, позволяя лишь поправить ношу, чтобы ему было удобнее. По дороге бубнит: – Как я сам не подумал?..

– Когда эмоций много, голова, бывает, отключается, человечек, – улыбаюсь и ласково треплю его темную макушку. – Это естественно.

Экран телефона вспыхивает, когда Егор присылает сыну рубиновое сердце. Показываю его Платону, как будто это что-то новое. Он довольно кивает и просит отправить в ответ точно такое же. Не колеблясь, выполняю поручение и прячу телефон в сумку.

У касс много зеркал, и я, конечно, пользуясь случаем, в сотый раз за день оцениваю свой внешний вид. Облегающие джинсы и высокий каблук выигрышно подчеркивают силуэт, а струящийся шелк блузки и лаконичные украшения мягко уравновешивают образ, удерживая его на грани чувственности и строгой элегантности.

Мне двадцать шесть, но выгляжу я ничуть не хуже, чем в день нашей с Нечаевым свадьбы восемь лет назад. Изменения, если и есть, то только в лучшую сторону. Сбалансированное питание, убойные тренировки и тщательный уход позволяют быть объективной, без какой-либо лжи ради самоутешения.

Но молодость – это ведь не только безупречная внешность.

Я обожаю своего сына. Он – моя жизнь. И все же иногда мне предательски сильно хочется вернуться в ту горячую юность, где все было так остро… Отправлять Нечаеву нюдсы, доводить его до бешенства, раскидывать по нашей квартире клочки бумаги с дебильными стишками.

Блядь.

Я осознанная, стабильная, зрелая. У меня классная работа, здоровые отношения и в целом охрененная жизнь. Но да, я дико, до дрожи в коленях скучаю по нашей больной любви и первобытной химии. По той, сука, бесконечной ходьбе по минному полю, где один неверный шаг – и тебя разрывает на куски.

Все это банальная ностальгия, которая порой накрывает, как затяжное похмелье.

Ни один из нас никогда не рискнет благополучием сына. Мы друг другу обещали.

Больше никаких ошибок.

________________

листаем

Эпизод второй: Муравьиный круг смерти.

Это началось еще вчера.

Предвкушение. Ядовитое. Лихорадочное. Порочное.

Настолько сильное, что к утру я почувствовала истощение. Гребаное эмоциональное онемение. Его я ненавижу сильнее, чем манию.

Стоило Нечаеву приземлиться, и добро пожаловать на новый круг.

В салоне Рэнджа играет любимый плейлист. Трек за треком сменяются ритмы, настроения, смыслы, но все они остаются где-то на периферии сознания.

И проблема не в том, что я не могу это тормознуть. Проблема в том, что мне это нравится.

Я, мать вашу, наслаждаюсь своим безумием.

Еще чуть-чуть. Еще немножко. До личной встречи мне можно все.

Взвинченность Платона тоже растет с каждым пройденным километром. В его случае бесполезны мультики. Поглядывая в зеркало заднего вида, стараюсь занимать сына разговорами, мастерски скрывая собственный мандраж.

– Ну так как, человечек, ты подумал? – спрашиваю, плавно лавируя в потоке машин. – Скоро начнутся первые настоящие игры. Будешь пробоваться на ворота?

Платон, отрывая взгляд от мелькающих за окном зданий, со всей серьезностью хмурит бровки, словно думает об этом прямо сейчас.

– Ты права, мам, мне там будет скучно, – тянет с некоторым пренебрежением. – Стоять на одном месте и просто ловить шайбы? – тяжко вздыхает и деловито качает головой. – Нет. Все-таки нет, – отбивает с паузами. И после короткой заминки заявляет: – Я хочу, как папа: атаковать и забивать.

Ловлю сердцем знакомую дрожь и крепче сжимаю руль.

Генетика – упрямая вещь. В природе Нечаевых идти на штурм, а не стоять в глухой обороне.

– Кто бы сомневался, – усмехаюсь ласково. – Забивать голы, оно, конечно, поприятнее, чем принимать удары.

– Однозначно!

– Ну готовься тогда, – посылаю через зеркало полный азарта боевой взгляд. – Раз метишь в лидеры звена, придется пахать. Просто за «хочу» в первую пятерку никого не берут. Спрос с тебя будет жесткий. Может быть прям очень сложно, сына. Но помни: лично я всегда буду на твоей стороне и никогда не дам тебя в обиду.

– Знаю. Не зря же тебя Роман Евгениевич боится.

– Евгеньевич, – поправляю машинально.

Платон, включаясь, спокойно повторяет:

– Евгеньевич.