– Конечно, – выдыхаю, позволяя ему выдернуть ладошку и унестись вперед. – Только под ноги смотри! – кричу уже вдогонку.

– Хорошо!

Платон быстро скрывается за углом дома. Стараюсь не отставать слишком сильно, хоть отчетливо чувствую, как первые маркеры мании перемахивают пределы стабильности: в висках, под челюстями и в ушах колотит пульс. Оставляю сумки у главного входа, вытираю вновь повлажневшие ладони о джинсы и, откинув волосы за спину, решительно иду по заученной траектории на задний двор.

Именно там обычно собирается вся родня.

По мере продвижения волнами улавливаю знакомые голоса, детский визг, смех, дурманящий аромат чубушника, дым от мангала и запах жареного мяса.

Сердце, ускоряясь, беснуется, словно запертый зверь.

Прежде чем спуститься в сад, замираю на возвышении, чтобы просканировать периметр.

«У них детей, будто конь наебал!» – всплывает в памяти однажды услышанное о клане Нечаевых.

Все верно. У нас их много. Только у Яна с Юнией пятеро. Трое у Ильи и Оли. Плюс наш с Егором Платон.

Нахожу сына в толпе детей и скольжу взглядом по лицам взрослых: свекор, свекровь, мама, папа… Егора нет.

Передышка.

– Привет всем! – выкрикиваю и спускаюсь.

По очереди целую и обнимаю родню. Выхватываю из миски, в которую Милана Андреевна крошит салат, огурец. С аппетитом прожевываю и тут же выуживаю второй кусочек.

– Как оно ничего? – интересуюсь, не переставая жевать и одновременно присматривая, чего бы еще без вреда для фигуры утащить со стола.

Мысли сбиваются, и я чуть не проваливаюсь в свою персональную кроличью нору.

– Дай жрать.

– Сам ищи. Я на диете. На кухню сегодня не пойду!

– На какой еще диете? На воде и на минете? Я, блядь, жрать хочу. Подсуетись.

Все молчат. Из-за этого меня кидает.

– И че у вас тут происходит? – задаюсь вопросом, улавливая странное напряжение в лицах двух поколений.

Мы с Егором тошнотворно адекватные, прям образцово-показательные бывшие. Скандала или чего-то такого опасаться никому не приходится. Все это осталось в далеком прошлом.

Так че они?

– Да нет, ничего. Все хорошо, – выдавливает папа, покрываясь в волнении красными пятнами. – Ты постриглась? Прекрасно выглядишь.

Я медленно выгибаю брови, взглядом давая понять, что ничего не меняла.

В следующее мгновение пространство разрывает счастливый вопль Платона. Минуя меня, он летит к дому, задняя дверь которого секунду назад хлопнула. Взгляды остальных уносятся следом, и внутри беседки вновь сгущается неестественная тишина.

Мой натянутый хребет бьет током такой силы, что кажется, часть позвонков повреждается. Меня парализует. Я должна упасть.

Нет, не сейчас. Не проваливайся.

Все еще глядя в лица родных, независимо от того, куда смотрят они, растягиваю губы в улыбке. Репетирую на них перед большой игрой.

Знаю, что первый контакт глазами, несмотря на накладываемые нами фильтры, будет самым острым. Знаю, что не забуду его. Знаю, что буду прокручивать дни и ночи напролет, пока нервную систему не контузит что-то посильнее. Знаю и готовлюсь.

Вдо-о-о-ох. Выдох длиннее вдоха.

Поворот.

Вот и он. Мой вечный враг. Верховный Дракон всея Земли. Егор Нечаев.

Огромный, загорелый, в обтягивающем литой разворот плеч темном поло. Уверенно шагая по мощеной дорожке, неумолимо приближается к беседке. Сын уже висит на нем, обхватив руками шею и доверчиво прижавшись головой к плечу, и Нечаев с такой легкостью его несет, словно почти тридцатикилограммовый пацан ничего не весит. Опережающий все нормы роста Платон на фоне отца реально теряется, вновь становясь трогательно маленьким.

Поднимаю взгляд выше, и наше семилетнее мирное соглашение тотчас оказывается под угрозой срыва.

Двустороннее прямое наведение. Контакт. Разряд.

Внутри с треском лопаются тысячи перегорающих от напряжения лампочек, и меня, как солнце в моменты затмения, накрывает теми самыми ощущениями, которые можно испытать только в юности. Почва под ногами разжижается, теряя плотность, и я падаю – вниз головой, с ускорением, на предельную глубину… В наш покинутый персональный космос.

Там сейчас, засвечивая реальность, взрываются сверхновые и хаотично сбоит гравитация.

Чудовищная перегрузка сминает внутренности в лепешку. Следом жизненно важные органы перебивает судорогами. Особенно жестко корежит сердце, в котором каждый капилляр помнит о перенесенной когда-то болезни первой любви. И тем не менее оно, несмотря на очевидные деформации, упорно молотит дальше, толчками разгоняя по организму ядовитую гормональную смесь.

В ушах еще стоит оглушительный низкочастотный гул, когда Егор, будто набросив на зрачки плотную дымовую завесу, гасит прямое наведение и, делая последние шаги, вторгается с сыном в пространство под навесом, резко превращая открытую и просторную беседку в тесную клетку.