— Да. — Я замолкаю, вспоминая, как яростно она всегда обо мне заботилась. Мне едва исполнилось тринадцать, когда ее убили, но мы были близки. — Мы не всегда во всем соглашались. Она и Atë постоянно ссорились, потому что она не хотела, чтобы я пошел по его стопам.

Легкая, непроизвольная улыбка трогает мои губы.

Это было глупое желание. Я не мог стать никем другим, кроме того, кем стал сейчас.

— Но она была единственным человеком, в котором я был уверен, что она никогда не отвернется от меня, что бы ни случилось. — И она простила меня в первый раз, когда я запачкал руки кровью, после того как пошел с Atë на мою первую деловую встречу, которая пошла не по плану. Она не кричала. Не смотрела на меня так, будто я сломан. Она просто... приняла это. Приняла меня. Даже когда это разбивало ей сердце.

Кэти сначала ничего не говорит, просто не отрывает задумчивого взгляда от моей руки и татуировки на ней. Когда она наконец заговаривает, голос ее низкий и неуверенный, словно она не знает, стоит ли поднимать следующую тему. — Я читала о том, как ее убили. Это было так трагично. Элире повезло выжить.

Моя челюсть сжимается, и я отвожу взгляд, потому что не могу — просто не могу идти туда сегодня вечером. После всего. Не с Atë, чья смерть все еще так свежа, что я не могу дышать, когда думаю об этом слишком долго. — Я не хочу об этом говорить, — говорю я, слова сжатые и отрывистые, и я имею это в виду каждой клеткой своего существа.

Она кивает, не настаивая. Вместо этого она наклоняется, короткие пряди ее золотистых волос касаются моего запястья, когда она целует татуировку — мягко, долго. Прямо поверх слов. Я сглатываю, грудь сжимается, когда мои глаза снова встречаются с ее.

— Это сильная цитата, — шепчет она, поднимая голову обратно, ее пальцы скользят от моего запястья к локтю, лаская всю длину татуировки. Затем она переносит внимание на мою грудь, проводит рукой вверх по моему телу, пока ее ладонь не ложится прямо на мое сердце. — И это все еще актуально после смерти Африма. Ты не плакал, но ты сражался за него. Ты все еще сражаешься за него, обеспечивая продолжение его наследия.

Ее слова пробивают мои стены насквозь, застревая глубоко в груди. Я не показываю этого, но, черт возьми, они попадают в цель.

— Может быть, я сделаю что-то подобное, — добавляет она, ее голос становится еще тише. — Для моих родителей. Для моей сестры.

Я смотрю на нее сверху, по-настоящему, замечая, как она вписывается в меня — будто она принадлежит этому месту, будто это единственное место в мире, которое имеет смысл для нас обоих, — и целую ее в макушку, губами касаясь влажных волос, вдыхая ее аромат, потому что это каким-то образом успокаивает хаос внутри меня так, как я не могу объяснить.

После этого мы не говорим.

Она прижимается ко мне, будто делала это годами, одна рука все еще лежит у меня на груди, и я обхватываю ее за талию крепче, чувствуя, как ее дыхание замедляется, пока не начинает совпадать с моим.

Спокойствие тянет меня во тьму, опуская веки, и впервые за недели тишина не ощущается грузом, готовым раздавить меня. И когда приходит сон, я не борюсь с ним.

Солнце встает яркое и равнодушное, как это происходило каждый день на этой неделе после смерти Atë.

Жизнь продолжается, даже когда любимый человек ушел.

Сегодня похороны, и мои легкие слишком велики для грудной клетки, конечности слишком тяжелы, когда я заставляю себя подняться с кровати.

Я иду в ванную, волоча ноги, пытаясь оттянуть момент, когда мне придется хоронить последнего родителя. Но что бы я ни делал или не делал, время продолжит идти вперед без пощады и остановок. Оно всегда так делает.

Я даже не чувствую воды на теле, когда захожу в душ. Температура может быть обжигающей или ледяной — я бы не заметил. Я прислоняюсь спиной к кафельной стене, онемевший до самых костей, и просто стою, пока вода бьет по моей груди.

Единственное время, когда я хоть что-то чувствую в последние дни, — это когда Кэти у меня в руках.

Словно мои мысли призвали ее, дверь ванной открывается, и она заглядывает внутрь, утреннее солнце льется за ее спиной, заливая лицо золотым светом, делая ее волосы почти неземными от того, как ярко они сияют.

— Надеюсь, я тебя не разбудил. — Мой голос звучит глухо, поэтому я прочищаю горло, отталкиваясь от стены.

— Нет, не разбудил. — Она настороженно смотрит на меня, входя в ванную и приближаясь к душу. — Ты в порядке?

— Ты намочишь одежду, — предупреждаю я, уклоняясь от ее вопроса, когда она открывает дверцу душа и заходит внутрь.

— Мне все равно, — бормочет она, крепко обхватывая меня руками за талию. — Все будет хорошо, Роан. Ты справишься.

Мои руки автоматически смыкаются вокруг нее, притягивая к груди, и я прижимаюсь губами к ее взлохмаченной макушке. И на секунду — всего одну маленькую, украденную секунду — я позволяю себе поверить ей.

Глава 27

Роан

Солнце слишком чертовски яркое для такого дня.